1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Геннадий Каневский


Ночная почта


версия для печати
комментарии

* * *

Поезд, ход замедляющий.
Будка. Насыпь.

Лучшее из занятий -
Мостостроенье:
Как бы иначе видели
Это, боком
Медленно повернувшееся
Пространство.
Нежится, золотясь
Под неярким солнцем,
Между двух гор - долина
С прищуром речки.
После стены лесной -
Покидает зренье
Тело - и путешествует,
Где придется.
А в небесах - такие же
Арки, своды,
Видимо, послужившие
Образцами.
Легкой стопе - опора
При переходе
С западного - к восточному
Краю неба.

Лучшее из занятий -
Мостостроенье:

Ангелы - начинают,
Мы - продолжаем.

* * *

Двенадцать летящих пчел, и вокруг - никого,
Кто книгу мою прочел. А пчелиный яд -
Смертельный яд для меня, говорил Патрокл.
Теперь вам грустные праздники предстоят.

За много стадий виден дым на холме,
И пахнет мясом барашка, и молодым
Вином; и эти свитки, рукой моей
Исписанные - все превратятся в дым.

Такой обычай. Незачем и пенять
На это тем, кто вместе со мною был.
Привыкнув здесь, в горах, к земле пригибать
Лозу, чтобы мороз ее не побил,

Они и все слова предают земле,
Собрав их, и сперва превратив в золу...
Зола - лоза. Звучит похоже. Теперь -
Вина попробуем, честь воздадим столу.

А я - я буду дымом смотреть с небес,
Полупрозрачным облаком пролетать,
Пытаться листья лавра рукой листать,
Пытаться эти запахи вспоминать,

Шептать, лепетать, щебетать - и только потом
Смиряться с тем, что тень девятого дня
Накроет эти горы, да и меня
(А чем я лучше?) зыбким своим "ничто".

Еще - Иерусалиму

I.

Камни твои плывут над долиной, как облака.
Чуть желтоватым отсветом глины. После звонка -
Стайкою черной - дети-ученые, ноты и дождь -
На перемену; улочки, стены, щель - не вернешь
Больше монетку: так закатилась! - жалко ее...

Камни твои висят на веревках, словно белье.

Камни твои висят на веревках, словно белье.
Держатся - чудом. Чур меня, чур! - прохожий поет
Странные гимны - взором безумен, телом обмяк,
Кинешь монетку - то ли на небо, то ли во мрак,
То ли вонзится лезвием в спину, скрыв под плащом...

Камни твои поют о Давиде, ставшем пращей.

Камни твои поют о Давиде, ставшем пращей.
Незачем плакать. Впрочем, смеяться рано еще.
Просто - как воду, пить это время, есть этот свет.
Поезд отложен. Свернуто небо. Выхода нет.
Радость танцует. Горе - незримо. Дремлет тоска.

Камни твои плывут над долиной, как облака.

II.

А вот - ничего! Кому ничего?
Славное ничего, ценою в шекель всего!
Спрячу от жадных взглядов, щекою к свертку прильну.
Ещё чего - "покажите..." КУпите - разверну.

А вот - никому! Кому никому?
Я бы не продавал - да завалялось в дому.
Мёл накануне праздника, вижу - блеснуло там...
Только кому попало я никому не продам.

А вот - никогда! Кому никогда?
Прозрачное, как стекло. Холодное, как вода.
Легкое, точно воздух. Глубокое, как река.
Сладкое, как молитва первого ученика...

III.

Уже сгустились сумерки. Темнеет
На юге рано. На исходе дней,
Поднявшийся по лестнице огней,
Печальный ангел отпирает небо.

Звенит замок чуть слышно, и поет
Нагретый воздух. Лишнего не тронув,
Он подставляет к желобу ладони
И отмеряет порцию щедрот

Усталым людям.
И тогда внизу
На миг стихают вспышки от разрывов,
И отголоски брани, и машин,
Сбегающихся шариками ртути,
Слепые огоньки...
Все это видно
В одном лишь месте: с заднего сиденья
Автобуса, что едет по шоссе
На запад, к морю.
Только не просите
Сказать вам место или номер рейса:
Вы можете, забывшись, закричать
От радости, что видите такое,

А ангелы - пугливые созданья...

* * *

Открываю старые картоны...
В Разумовском оголились клены.
Непривычный свет в аллеях лег -
Словно грузный зверь - для зимней спячки,
Приготовив мелкие подачки:
Дождь с небес, из печки уголек...

Хорошо ступать на мокрый гравий.
Легкий выдох летних разнотравий
Сушится в гербарии, в углу
Дома, да и дождь - не столь докучен:
Каждый поворот аллей изучен,
Вызубрен, как летнее "люблю..."

Слово "помнишь..." выпустив из плена,
Слово "завтра" выслав на замену,
У пруда стоять на берегу,
Книгу перечитывать с начала...
Только три строки из Марциала
Вертятся и вертятся в мозгу.

И, казалось бы, к чему томиться?
Помнишь, как была Императрица
В том году, о чем поставлен знак
Мраморный - и три строки из меди...
(В скромном деревенском Кифареде
Было вдохновенья - на пятак...)

А теперь - не радует и это.
За спиной горит остаток света.
Впереди - лишь тьма на много дней,
Мрак забвенья, долгая опала...
(Снова - три строки из Марциала...
Привязались, право, как репей!)

Время задавать балы старухам
И, напрягшись ослабевшим ухом,
Слышать за спиной "Один конец...",
Щекоча потешными огнями
Небеса предзимья, где над нами
Проплывает сумрачный Стрелец.

Игра об олене

"Одним из распространённых символов
акта любви является охота на оленя..."
(комментарии к монографии К.Г.Юнга
"К вопросу о подсознании")


I.

- на острове каком-то, где во сне мы встретились с тобою, было тихо. журчал ручей, и пятна на сосне (от солнечного света) - олениху напомнили, пугливую, в кустах, которая, подрагивая кожей, старалась, чтоб ни ветер, ни прохожий нас не спугнули в этих летних снах...
- не разрушай, рассказывая сон, ту тайну... в прошлой жизни, может статься, был явью, а не смутной грезой он... есть сны, в которых лучше оставаться... тем более, что - помнишь? - плеск воды, охотничьего рога зов - и отклик, и олениха, с возгласом беды, сорвалась прочь - и миг чудесный отнят...
- они, поверь. не потревожат нас: у них свои заботы и печали, а сон наш - легкий, веселящий газ, в конце - еще светлее, чем вначале...
- но я же помню выстрел у воды, и красный цвет, и ноющую рану...
- ...и мы проснулись. больше нет беды. забудь. я тоже вспоминать не стану.

II.

Пора! - И барон Хильдебрандт поднимает трубу к небесам. Старший конюший Фриц с превеликою дерзостью сам принимает сей вызов, подводит коня и - вперед, ибо время не ждет, ибо в старом лесу, что за замком, двенадцатый день, по словам егерей, как замечена легкая тень - благородный олень.

Пора! - Баронесса, и Вы стосковались по лаю собак, по дыханью погонь, что скрывает лесной полумрак ? Что ж, вперед, ибо время не ждет.

Пора! - Но и там, средь погонь, в густолиственном темном плену, Хильдебрандт вспоминает весну позапрошлого года, за лесом - селенье, и звон старой церкви к обедне, и смуглую кожу, и стон, и дыхания сладость, и темное губ забытье, и плебейское имя, проклятое имя ее!

Пора! - Благородный красавец - все ближе, и звонко стрелу посылает барон, и никто не заметил в пылу баронессу, упавшую навзничь с коня, и пятно - о, как ярко на белом наряде алеет оно!

..................................................................................................................

Третий год длится траур. Барон носит темный жилет. По ночам он уходит в селенье. Опасности нет. Ибо гончие чувствуют след, ибо егерь доносит, что скоро двенадцатый день, как замечена легкая
тень - благородный олень, ибо снова и снова, беспечна, звонка, весела, бархатистую кожу пронзая, трепещет стрела, ибо время не ждет !

* * *

Сегодня я покину Сиракузы.

У городской заставы разотру
В ладонях то, что мне казалось камнем,
На деле ж было - ссохшеюся пылью,
И прочь уйду под колотушку снов,
У города поставленных охраной,
Под шелест нескончаемых бумаг,
Всех этих исходящих и входящих...
Пойми, здесь даже гневное "Тиран!" -
Не кличка, что с презреньем палачу
Бросает после пыток заговорщик
В лицо - а должность. Выборная должность.
Когда весною стаи директив
И писем вылетают из дворца
По всем почтовым ящикам-скворечням,
И каждый час в любой радиоточке
Кукушкою отсчитывает время
Скрипучий канцелярский голосок,
И вышеупомянутый Тиран,
Двенадцать лет работавший в охранке,
Чем заслужил народную любовь,
Всех призывает жить рационально
И гладить своих женщин по часам,
Я вспоминаю детскую считалку
Про ножик из кармана, и ещё
Про воду, утекавшую меж пальцев,
Про то, как я блаженно забывался
Над томиком раскрытым Гесиода,
Про то, какой была моя жена,
Когда мы с нею встретились впервые...
Я стать хочу великою рекой,
Несущей свои медленные воды
Скупого цвета северного неба,
Не в наше, так похожее на рай,
А в дальнее, таинственное море,
Которого и нету, может быть,
А есть одно лишь вечное стремленье
Ногою оттолкнуться от истока -
И литься вдоль пологих берегов,
Касаясь трав прохладными губами.
Да, стать рекой. А если - не судьба,
То пусть меня поднимут на дороге,
Прожаренного солнцем двух Сицилий,
Застывшего, не приходя в сознанье,
С блаженною улыбкой на устах:

Сегодня я покинул Сиракузы...

ПИГМАЛИОН-2000

Эта кожа прилипла к тебе под дождем.
Это время срослось с твоей левой рукой.
Я тебя рисовал за четыре гроша
И глядел,
Не дыша,
Как разглаживал дождь складки кожи твоей,
Как у всех на глазах ты моложе, стройней
Становилась,
Но билась подспудная мысль
Тонкой жилкой на темени: "Времени нет -
Я кощунствую - скоро прервет этот бред
Сам Создатель, ревнуя ко мне..."
На стене
Наши тени смыкались.
Икали друзья,
Вспоминаемы нами во сне.
Я проснулся в четыре. Я все уже знал:
Чемоданчик - вокзал - успевая к семи,
Неумело шнурок теребя,
Ты идешь в этот дождь,
В этот день,
В этот мир -
Будто я не придумал тебя.

Из Марка Сульпиция Марона

I.

На пиру у Петрония Арбитра
Ты напротив меня лежала, дева.
Расстоянье меж нами было меньше
Летней ночи короткой, воробьиной.

В этот день я не пил заздравной чаши
И не тешил собравшихся стихами.
Те, кто видел тогда меня впервые,
Видно думали: "Варвар с гор Альпийских..."

Раб Петрония нес мою записку -
Это сердце мое он нес на блюде.
А когда возвратился он с ответом -
Это сердце мое ко мне вернулось.

"Извини мне, Петроний, что покину
Раньше времени пир твой," - говорил я.
А Петроний лукаво улыбался
Мне в ответ, искушен в делах Венеры...



II.


Мой слуга, приносивший жертву Ларам,
В умиленье поверг меня, Петроний -
Он просил сохранить его подольше
В этом доме, при мне - до самой смерти.

А меж тем я его за нерадивость
Упрекаю, и даже бью порою.
Видно, что-то в моем дому такое,
Что в иных - и богатых - не бывало.

Почему же душа моя, Петроний,
Не умеет нигде найти приюта -
Ни в веселых кварталах возле Тибра,
Ни на самом холме Капитолийском?

Видно, Ларам я чужд и неугоден -
Их неловкой рукой переставляю,
Необильную им дарую жертву,
Иль не с должным почтением прошу их...

Нет, не это причина - просто сердце
Своим домом считает мир огромный,
И не может нигде найти порога,
Где домашних богов своих поставить...


III.


Где голос птицы из ветвей слышен,
В листве сокрытый, но при том - явный,
Себе построил я шалаш малый,
Вполне достаточный для сна, впрочем.

А в перерывах между сном - бденье,
Где песню сладкую поют губы,
И только легкого дождя капли
Питают душу и целят тело.

Когда захочется узнать ветер -
Я просто руку подниму кверху.
Целует влага, значит он - с моря.
Песок кусает, значит он - с суши.

А тех любимых, что вдали, в Риме,
Я имена уже забыл, каюсь...
Возьми все подати себе, Цезарь,
А мне лишь малое оставь - лиру.

MIЛATE EЛЛINIKA (ИЗ ЦИКЛА "ЕВРОПЕЙСКИЕ ЯЗЫКИ")

Вот на карте - как издали смотришь - едва различимо,
словно овод полдневный на мягком подбрюшье висит...
"Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына",
и Геракла, и Спарты, и - как там еще? - Аонид...

Вот - поближе подходишь - и видишь, что горы печальны,
что сожженной травой не насытит овец отроча,
но у скал у растресканных, цвета вчерашнего чая -
море спит бирюзою, "Таласса", "Таласса" шепча...

Вот - поближе еще: кинешь лепту (нет, драхму) вдовице -
и, отколь не возьмись, возникает покойный супруг,
отнимает монету, ругает, топочет, божится,
а за ним уже - толпы теней: замыкается круг...

Под стеклом, у старьевщика купленным, (в медной оправе),
видишь складки и трещины почвы, и камешков ряд,
и гранильщиков смуглых - народ продувной и лукавый -
что Сизифу на перстни те камешки злые гранят...

Но прижмись к этой карте, вдохни и войди в ее душу,
и увидишь, коль ветер горячий глаза не прожег:
ты - сосешь эту кровь, ты - тот овод на мягком подбрюшье...
А иначе у нас на земле не бывает, дружок.

* * *

...Понимаешь - он так говорит!
Захлебнувшись, невнятно, бездумно
Откровением новым дарит
И по комнате кружит безумно,

И - внезапно запнется, замрет,
Руку к сердцу приложит, бледнея,
Или - взглянет надменно, сожмет
Складку горестных губ иудея...

В москвошвейной сумятице зал,
Где в затылок стрекочут машинки,
Погляди - он "кусавой" назвал
Эту бабочку, что на картинке!

Он бубнит, он бормочет под нос,
По панели шагая неловко...
Боже! Что ж ты никак не поймешь?
Это - музыка, это - уловка,

Чтобы ближе тебя подманить,
Прикоснуться - ведь любит, бродяга!
Это - тонкая, нежная нить
Строк, которыми бредит бумага,

О которых тоскует она
В сердцевине древесной, в начале...
Он соломинкой в спальне назвал
Чью-то тень - погоди - не тебя ли?

В это надо - зажмурив глаза,
Как в холодную воду - с обрыва,
Раздвигая плечом небеса,
Плыть легко и глотать торопливо,

А не так, как педанты из школ,
Все вокруг разбирая по фразам...
Это - Солнце ловили сачком
И спустили, горячее, наземь.

Mare Internum

27.09.1994 - день гибели парома "Estonia"
28.09.1994 - день рождения моего сына

Земную жизнь пройдя до половины,
Я приближаюсь к внутреннему морю.
Какие-то создания сурово
Выпытывают, где у моря край...

Причал, дождем набрякший. Крики "Вира!"
Испуг коротких пауз в разговоре.
И белая, как соль, стена парома,
И надпись черной краской "Northern Line".

Тут все зависит от малейшей щели.
От трещины в испытанном сосуде.
От капитана (шулера и вора).
От боцмана (маньяка из Орли).

Как много в трюме тайных помещений...
А перегнешься за борт - видишь: люди,
Погибшие в шести великих войнах,
Глядят глазами влажными Земли.

В тот миг, когда обрушится надежда,
И плавники скует последний холод,
И навсегда оцепенеют жабры,
Враждебной силе кротко подчинясь,

Я слышу имя, радостно и нежно
Пропетое многоголосым хором.
Оно под кожу проникает жаром,
Собою знаменуя нашу связь.

- Зачем ты не даешь мне опуститься?
Стать мертвой рыбой на песчаном блюде?
Стать камешком, ничтожнейшим на свете?
- Иди ко мне. Ты нужен мне живым!

И я взлетаю, как летают птицы.
Иду вперед, как двигаются люди.
И улыбаюсь, как умеют дети,
Под шум дождя...

"Я нужен им живым..."

Письма девушки Ю о старом Мастере Дзэн

Ю.В.

I.

Легкие, расправясь, сквозь сон,
Выдыхая чуть слышно, шепчут
Тайное имя Бога. (Но он -
Все равно - легче:
Вещи
Узкой ладонью гладит -
И в них расцветает тьма.
Внутренняя тюрьма -
Просто мусор прошедших суток.
И рассудок уходит туда,
Где мои слова
Миг назад родились;
И - зачем он нужен, рассудок?..)

Где на кромке рассвета
Пьяный дрозд говорит
Не пойму, о чем,
Ветке цветущей сливы -
Пролегла тропинка,
Заброшенная на вид,
В старый храм, где я
Засыпаю счастливой.
Потому, что слышала
То, что не слышали вы.
Потому, что внимала
Тому, чего вы не поймете.
И к моим волосам
Прикасаются пальцы травы -
Легких бабочек крылья
В остановленном небом полете.

II.

"Свет лежит на самом дне улыбки твоей,
Как влага живая.
Иногда мои слова приходят за ней,
И, высвобождая
Тихий смех, его покажут небу на миг -
И спрячут обратно.
(Это - так, как будто рифмы из старых книг:
Легко и приятно)."

III.

Проверьте звонкость буйволовой кожи.
Дождем рассветным окропило землю -
Укройте барабаны от дождя.

И свитки, приготовленные с ночи,
Раскройте: пусть почувствуют и те,
Нам каждый день грозящие облавой,

Что значит слово Мастера. Оно,
Услышанное нами в это лето,
Едва слетало с пересохших губ,

Но мы его, расслышав, записали,
И, явленное небесам, оно
Теперь способно ветер повернуть,

Летящий с моря. Крепостной стеной
Мы не смогли наш город опоясать,
Но мудрое реченье - наша крепость...

IY.

Так прячут в груди весенний звук тростника,
Так легкой походкой девушек, чуть за двадцать,
Несут свое сердце, готовое разорваться,
Как малую чашу - пришедшему издалека.

Так пес цепной срывает с себя ошейник,
И лижет руки, радуясь, как щенок.
И тот, пришедший, пьёт - ибо он не смог,
Не смог отвергнуть чистое приношенье.

Так белый день приходит за черным днем.
Так тропы завершаются там, где надо.
А ты не спрашивай, как нам выйти из сада:
Мы выйдем, но назад уже не войдем.

И нынче ночью будут открыты храмы
Тому, кто, колокольчиком чуть звеня,
Придет послушать тайную песнь огня,
Стихи воды, блаженный смех Гаутамы.

* * *

Станция метро
"Площадь Ильича".
Кровь не холодна
и не горяча.
Ангел моего
правого плеча,
дьявол моего
левого плеча -
выкатите мне
счет за керосин:
примус починить -
пара ловких рук;
покажите мне
тысячи картин,
унесите вдаль,
на курортный юг...
Маслом заливал
все, что только смог,
сверху - прикрывал
срезанной травой,
только до сих пор
Мишка Берлиоз
ходит и трясет
глупой головой,
и, среди морей
красного вина,
бритвой по вискам
срезанная вдоль,
ходит в небесах
полная луна
и несет мою
головную боль.

Новый Андерсен (Е.Ч.)

КАЙ

Ты слишком долго
На улице не был
Выйди из дома
Ступай на север
Кажется хлопья
Падают в небо
А не летят
Из тучи на землю
Мир никогда
Не будет вчерашним
Мир не живет
Прошедшими снами
Странные люди
Белые маски
Ходят по кругу
Вниз головами
Лишь мы с тобою
Под руку двое
По тротуару
Движемся слепо
Вслед за какой-то
Глупой звездою
В белое небо
В белое небо
А где-то снизу
Под облаками
Крошечный ангел
В небе летавший
Все подбирает
И подбирает
Осколки наших
Сердец упавших

ГЕРДА - КАЮ

Если молчанье - холод, так неужели речь - теплота?
Вновь слова твои колют, будто крупинки цветного льда.
Карма - вороний клекот, и нынче корма не хватит им.
Жалкие клочья легких так жадно ловят морозный дым.

Врач говорит: "Чахотка...", и "Быстротечная," говорит.
Просит сменить наш холод на итальянский клочок жары.
Знаешь, я не уеду, покуда ты у нее в плену:
Не одержу победу - так хоть за зеркало загляну.

Помнишь - ругала мама, когда осколки сметали мы?
Было в начале мая, а нынче - самый разгар зимы...
КАЮсь - не углядела... (Ты видишь - имя шепчу твое).
День нынче - понедельник, а время года - небытие...

КАЙ - ГЕРДЕ

"Ad Astra", - говорю холодными губами -
И тает глупый юг, сады и острова.
За детской суетой и крошечными снами
Есть новая любовь - холодная страна.

Я просто повзрослел. А рано или поздно -
Какая ерунда - кому судить о том?
Натянута латынь, как нити или звезды -
Скопление фигур, окованное льдом.

Ты дула на ладонь - а много ль в этом смысла?
Прижми ее ко льду - и веточками вен
Ты прорастешь туда, где правят миром числа,
Где нету колдовства - сквозь запертую дверь

Пройти, а просто есть для глупых слуг - кошель,
А не поможет он - орудие: баллиста.

ГЕРДА - КАЮ

Просто это - законы маленьких городков:
Сном зарастают стены, окна полны геранью,
Братья - в холодных числах ищут свою любовь.
Сестры - сидят за книгой, медленно умирая.

Пыльные полководцы влезут на постамент,
Саблю в руке сжимая - экая стратагема...
Если читаю Тика, я - молодой корнет,
Если читаю Верна - дочь капитана Немо.

Ты проложил дорогу, я по ней не пойду.
Видишь, как это просто - сделать меня счастливой?
Облачком в синем небе. Камушком под оливой.
Крошечною песчинкой в дивном Его саду.

ГЕРДА

Все было не так, как шепчет шелк
Шпалер, перо на краю стола...
Он, в общем-то - да, далеко пошел:
Он стал богачом. Она умерла.

Но мы все равно поем об одном:
О том, что живет на конце свечи,
И то, о чем мы с тобой поем,
Холодным числам не излечить.

Когда приближается Новый Год,
Тебе подтвердит мальчишка любой,
Как нынче же ночью, сейчас, вот-вот,
В пролетке синей и голубой...

И ты все равно не разубедишь,
И нету смысла разубеждать...
Тик-так, мои ходики, верить-и-ждать-
И-ждать-и-верить-и-верить-и-ждать...

(1992-2002)

Чечевичное зерно (на мотив Бялика)

Накануне полнолунья -
Лисий хвост, повадка кунья,
След запутанный безумья,
Воды ночи, воды дня -
Все, что ты несешь с собою,
Зыбкой прядает струною,
И дрожит внутри - иное,
Легким пламенем дразня...

Серебро прохладной кожи
Целовать, шепча "О, Б-же!.."
Стать любимым. Стать моложе.
Литься, пенясь, как вино,
И вернуть себя к началу,
Где средь угля, серы, чада
Царства древние венчало
Чечевичное зерно.

Помнишь, как, устав бороться,
Возле старого колодца
Отдавали первородство,
Стиснув зубы и дрожа,
И плыла подобьем рая,
Пьяно в ноздри проникая,
Чечевица - и сверкала
Соль на кончике ножа.

В это царствие земное,
Где, родив, прикрыв от зноя,
Называли дочь - Овцою,
Драгоценностью своей,
Ты пришла - и стала солью:
Счастье, смешанное с болью,
Белый столб у врат Содома,
Белый жезл в руках царей...

Ты - оглядывалась смело.
Ты - расстаться не хотела.
И твое земное тело
Было - небом, было - сном,
Но оно желало сбыться,
И простая чечевица
На твоей ладони - птицей
Становилась, и - листком,

И - летела, возвращая
Путь - вратам, конец - началу,
Радость краткую - печали,
Книге - жизнь, мехам - вино,
Песнь Иакова - Исаву,
Камень - стенам, смоквы - саду,
И похлебке Ависаги -
Чечевичное зерно.

* * *

Лето забытое. Желтый подсолнух на синем
Фоне - в шкафу платяном - из-под джинсовой куртки.
Юбки такие в прошедшем сезоне носили.
Их привозили сюда темнолицые турки.

Многоглаголющие, черноусые, злые -
Где вы теперь? Только снега знобящая вата...
Или и впрямь Одиссей не доплыл до России
И затерялся в горячих просторах Леванта?

Что ж, закрывайте глаза и взахлеб говорите.
Переживем эту зиму - и станем моложе.
Тот, кто в Керчи засыпает - проснется на Крите,
Встанет, потянется, рыбы к обеду наловит...

Только вот - эха не слышно, и не оставляет
Следа - нога. Всюду - запах смолы и иссопа.
В небе - ни облачка. Так у живых не бывает.
Яду, Калипсо!...
Зови женихов, Пенелопа...

* * *

Привыкая к морю,
Сидя к нему спиной,
Начинаешь вскоре
Думать о чем-то меньшем:
Замечаешь камень,
Листочек плюща резной,
Юрких синих ящериц
И кареглазых женщин.

Набиваешь трубку.
Разгадываешь кроссворд.
Затеваешь с другом
Споры, колебля воздух.
Подпеваешь песне:
Курортник хмельной поет,
Перекрыть стараясь
Шум электричек поздних.

Прижимаешь к уху
Раковину. (Игра...)
Провожаешь солнце,
Севшее за холмами:
Новый день уже
На круге у гончара -
То-то мир наполнен
Звонкими черепками!

И не думаешь,
К закату какого дня,
Над старинной дамбой
Темною встав волною,
Море будет здесь,
И поглотит тебя, меня -
В тот забытый вечер
Севших к нему
Спиною.

* * *

Г.Д.

Из музыки построить стены.
Молчаньем дверь закрыть на ключ.
Полночный шепот Ойкумены
Так повелительно-могуч,

Язык так зыбко-непонятен,
И так составлены слова -
Из точек, черточек и пятен -
Что можно голову сломать...

Как сладок твой полет обманный,
Твой легкий разворот ночной
От рифмы противотуманной -
Во тьму метафоры двойной,

По тайным закоулкам смысла -
Туда, к реке, где гладью вод
Отражены стихи и письма,
И о любви теченье врет...

Так, перелистывая полночь,
Зачитывая все до дыр,
Мерцает, и поет, и помнит
Последний твой ориентир,

Твой друг, твой знак, холодный, точный,
Ни разу не дававший сбой -
Финальный диалог Платона
С самим собой.