1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Ербол Жумагулов


In malattia veritas (московский цикл)


версия для печати
комментарии



… полдень в ерболдинскую осень…

Обычный день, привычная печаль
ерболдинскою осенью в Москве.
Я греюсь верой с божьего плеча,
иначе быть несносной голове,

но так же болен, терпок, суетлив,
в пустом кафе, в объятьях немоты:
сырой табак горчит, аперитив –
на редкость легок. Думаю о Ты,

о крыльях перепончатых твоих,
о запахе несдержанного «ах!»,
о шаткости размокших мостовых,
о мороси, которая в местах,

где мы вдвоем, в поношенных пальто,
вдыхаем свинг больного сентября,
в котором тело – больше, чем ничто,
и истина, конечно, где-то ря…

14.08.03 (кафе на ВВЦ)


City alone

Ветер носит мягкий кашель подворотен.
Мир усыпан ядовитой оспой ночи.
Если воздух в этом небе и свободен,
то, скорее, он отравлен, чем не очень.
Я плебействую под звездами немыми,
Боль ладоней остужая фонарями.
Если, знать, что мы и вправду не больные,
то зачем вся эта местность между нами?

Я устал от одиночества прогулок
(чем желательнее верх, тем глубже днище),
вечер вправду до предела жумагулов,
жумагуловей, пожалуй, не отыщешь…
Этот час, увы, воистину ерболов;
если молвить о душе: за что боролась…
и музЫка венновнутренних глаголов
превосходит в нервной оторопи морось,

чьей шаманской, легкой дроби барабанной
трудно вторить – пусть играет только соло.
Я слоняюсь по светящейся Басманной
и глушу уже вторую банку колы.
И мерцает надо мной болезный месяц,
растрепав свою придымленную проседь…
Мы на разных континентах. Мы – не вместе.
Одиноко лает шавка. Ветер носит.

12.08.03 г.


Твоих предсердий странный квартирант

Твоих предсердий странный квартирант,
довольствуюсь ворованным глотком
столичной жизни, купленный Коран
листая за полночь, пока под потолком,
звеня, иммельманирует комар:
сие – моей бессонницы хрусталь.
А воздух сладок… сладок… будто март,
и ливень трогать стекла перестал…
Но нет, не пере… в окнах – акварель,
Зевес играет в сумеречный дартс,
метая дротики по стеблям фонарей
и капиллярам улиц: фото-арт с
вкраплениями физики. Ма шер,
отдай мне мои вязаные сны,
или хотя бы будь в них (на душе –
такая погань!): будем же честны,
пока я здесь, на кухне – в немоте
протяжных вдохов (так, что ломит грудь),
а, между тем, смотри, дано мне те…
возьми его… и сделай что-нибудь…


…вечер в городе…

В это время суток во мне наступает осень…
(из незавершенного)

…говорить о тебе все равно что плескать пустоту
в ядовитый зрачок переполненный болью до края
посему промолчу ибо осень последних простуд
осушила гортань но когда-нибудь я умирая

прошепчу о тебе на надкусанный цитрус луны
спрессовав твое имя в единственный выдох и имя
провальсирует в воздухе будучи поражены
воспаленные звезды покажутся слишком иными

говорить о тебе все равно что молиться стене
привокзальной уборной с ее освещением тусклым
там шагают на ощупь поскольку возможности нет
отыскать зажигалку в карманах прокуренной блузки

но плевать на уборную я ведь молчу о тебе
знать мы оба больны этим долгим и взрослым молчаньем
вот такая любовь (ты – мещанка ли я ли – плебей?)
Мы заткнулись. Мы даже не пишем уже. Мы – дичаем…

04.03.03 г.


…неизбежное…

Пустая площадь. Бронзовый А.С.
Сентябрь. Прохладно. Угольное небо
не многоглазо. Месяца надрез
плюется тусклым светом, ибо невод

сезонных туч свеченье свел на нет.
Безлюдно. Лишь слегка ссутулив плечи,
уныло курит юноша - поэт,
что крови не сумел противоречить.

А что - поэт? Шельмец и полубог,
ловец иллюзий голыми руками…
Как на духу: нашел казах на камень,
иной дорогой, видимо, не мог:

и занемог - купился на басах,
сорвался на глухой (не фистуле ли?),
теперь он сумасшедший, в самом деле,
и слышит неземные голоса…

Его тревожит только чернота
предутреннего, вязкого мгновенья,
а истина, похоже, где-то там -
в пространсвте между сном и пробужденьем.

Теперь он раб случившегося до,
поскольку память жизни не короче -
и стелется под влажную ладонь
конвертных тюрем пробовавший почерк.

И он поет с упорством дурака
о том, что будет время золотое,
и капающих звуков с языка
уже не испугаешь немотою…

Густые звуки падают на лист
суглинком кириллического чуда,
сквозящим, непосредственно, оттуда,
где нас придумать некогда взялись…

И он стоит на площади один,
а жизнь трещит по швам аппендицитным
его судьбы, которой он был сыт, но
пустая клетка много позади…

И он стоит, мусоля словари,
над ним застыло птичье безголосье,
и все, что есть - способность говорить,
выкашливая душу в эту осень;

строчить, не поднимая головы,
о том, что нынче (выспаться бы надо)
сотрудничество грифеля с бумагой
приводит к слову - мертвому, увы…

18.09.03, полночь, Пушкинская площадь.


Анатомия не-возврата

и сон болезнен и немыслимо хрупок
проснешься молча перекуришь скучая
последний ливень ускользает по трубам
и воздух пахнет бергамотовым чаем

и все так просто даже на руку вроде
что обострится близорукость к потерям
и ты не то чтобы идешь но уходишь
и я не то чтобы не жду но не верю

21.11.2002


…рахитиктура печали…

пчела лепечет чаплин прячет чип
кричит чапаев прачке не кончай
мочить белье я скоро не почин
чай доплыву к чекистам окрепчав

прочти мой чайник просочившись в чат
чугунность почек чем бы похмелить
чеши за чаркой черти порешат
чего зачем межпрочим на мели

как в чушь чумы как в арочность речей
чапан впечатан в этот паралич
отчизна детство сказочнее чем
в чи чи чи пи с анализом на вич

черти круги на четверть черноты
ночь паричком отечество накрыв
печется о горчичниках четы
чья женщина заложница чадры

чеши чеширских вечером перчи
свой чио чио горечь чесночка
и потчуй чипполино отточив
часами часть чужого каблучка

и сочность черепашью отлучать
от чахлых губ в черешневой тени
мечетью точку дочки отучай
минет на чупа чупсы заменив

парча и порча череп пиночет
не прочит черчиль спячки на печи
почетный член из перечня ничей
печальный путч чэ пэ и кирпичи

на печень бога я его цирроз
песчаный мяч и пинчеру почет
не в чаппараль иосиф нет иос
зачтен сочтен и вычтен горячо

молчи пчела все притчи нипочем
почти что чепуха и черепиц
беспечность течь течет течет течем
печенья пачкой в чае от гринпис

черпни и чиркни спичкой лампы чад
чернеет впрочем очи только прочь
ну что ты чурка нечет и зачат
порочно срочно прочно и заоч

но чудный чих червонец за врача
палач уже чахоточный помочь
я чин я червоточина грача
я ча ча ча в зачуханную ночь

ну или полночь мачо не дрочи
прочти же почту вечность на аттач
пчела лепечет чаплин не молчи
и пепли плечи не молчи но плачь

26.01.03


…листо(т?)падное…

...шепелявь, листопад, режиссируй немое кино
интравертного августа, плавь пересохший мольберт
наступающей осени, пой в этот вечер со мной
полоумный молебен: о нас - обо мне, о тебе
и о женщине той, чьих тонических судорог нам
не хватает так долго, картавь, напрягая гортань,
подхвати "до-ре-ми", тишину отогнав от окна,
в объективе которого – будучи слишком горда –
бесконечная ночь накрывает худеющий сквер.
Ты не спишь, замерев – знать, кислинка томит твой язык,
отпевай свою партию: листья не падают вверх,
так не дай им, опавшим, впустую валяться в грязи!
...шепелявь, листопад, пусть и ты – ни хрена не певец,
а простое последствие ветра; юродствуй, фальшивь,
подпевай мне, дружок – голос мой истощается весь,
но, коль скоро, пою, то, наверное – все еще жив...
Скоро станет светать – горизонт совершит суицид,
распоров свои вены о крыши высоток, и я
осознаю, что Бог – нашей песней бессмысленной сыт,
только как ему скажешь, что в этом и суть Бытия?

М. 14.08.03


Вспоминаю впотьмах Мандельштама…

Летней ночью, когда панорама за окном все темней и темней,
вспоминаю впотьмах Мандельштама – саблезубого пасынка дней
уязвленной эпохи. Ты помнишь, задыхаясь, шипя на ходу,
уходили составы в Воронеж, провожатых теряя в чаду?

Стен тенями косыми кормилец, засижусь у окна от тревог,
и подумаю: «Осип Эмильич, я ведь тоже по крови – не волк!
Но и я своим веком измучен, и – оплеснут сурьмой жития –
содрогаюсь, к бумаге приучен, и к ее обожженным краям!

Разве молодость стала отрадой в этой сумрачной глухоте
посреди молчаливого стада? Я такого себя – не хотел:
воспаленного в долгую полночь, избегающего всего,
что ничем не похоже на помощь и на мягкое слово Его…»…

Москва, 29.08.03 г.


…возвращенческое…

…неотопленной комнаткой, окостенев,
насекомых внимая бессонному сонму,
вижу, как концентрация ночи в окне
превышает окном допустимую норму.

…остается несдержанно сделать глоток
изподкранной воды, проливая немного
крупных капель на шею, и думать, что Бог
непременно уверен в наличии Бога.

…остается – без права отхода ко сну –
выпускать в неживое пространство: «достало…»,
и с себя однотонную простынь стянув,
непрестанно глядеть в пустоту… непрестанно.

…остается понять, что у жизни свои
отношенья со смертью. Душевную накипь
остужает мне то, что окрестный Аид –
лишь издержка пути в направленьи Итаки.

Москва, 18.08.03 г.


……вырывающееся…

И темна и горька на губах тишина,
надоел ее гул неродной…
Б. Кенжеев

…здравствуй, терпкая, в оный неровный миг,
коль Эвтерпою прозвана ты людьми!
Я приветствую поступь твою не здесь,
плюнь, что бедствую, будто птенец в гнезде

сиром, глядючи на перебитость крыл,
и не зная, чем небу не угодил…
Я приветствую поступь твою туда,
где лишь детствами дышится городам,

ибо, впаянный в звуки ночные, лев,
умирая, но так и не умерев,
я немотствую. Скрыться не зная сил
от юродства и грусти, что не просил,

знать пристало мне черствость твоих словес.
Знать, что даром не выжить, увы, мне без
взгляда, голоса, пальцев, ладоней, плеч –
ибо полон сам горечи, коей речь

перепачкана пагубой и свинцом.
Незадача к нам бледным стоит лицом.
Что мне с этого стылого сентября,
если сетовать на пустоту тебя?

Если в матовой дымке, в подобный час
невнимательно солнце глядит на нас?
Что мне фраз твоих в проводе темный след,
если нас двоих в этом пространстве нет?

Или более – больше не будет. Как
слиться с болью и тем, что ты так редка?
Поздно силиться править, плюясь, судьбу:
и на сей лица раз я кривить не бу…

…запах олова, кружится шепоток:
«угол голода… иглы людей… ледок….
голым взглядом ли долгую углядеть
скуку, ядом ли гланды легонько греть?»

Сумма прелести, выпавшей нам любви –
мелочь милостынь нищему, жалок вид
чей ссутуленный – в выцветшей кутерьме
снов полуденных самый дурной фермент.

слепоты раствор учит меня моргать…
Что мне петь, раз твой слух меня отторгать
наловчился. Мне более не нужны
эти явь сомне… мнения или сны…

Аль грехи мои портить взялись всерьез
биохимию полуживых желез?
Так, витийствуя, зубы сведу в капкан,
над эпистолой сидя, как истукан,

и воды глотну вместо вина – во тьме.
«Вот нашел одну, ту, что не верит мне…», –
долго выдохну, письма примусь строчить.
Подойду к окну: звездами взгляд лечить.

Что ли вывернуть дух наизнанку мне,
если выбор твой неумолим и нем?
Сколь бестрепетен почерк посланий тех,
кои лепетом странствуют в темноте:

в скорочтении томных полудремот –
только тени и мой обожженный рот.
Так прими же мой вынужденный вопрос:
кто он, чьей женой станешь ты в полный рост?

Унижения слишком далек предел,
но ужели я этого так хотел?
Но не верно ли то, что в твоей крови
льется вермутом тайная боль любви?

И честна ли ты, думая, что – перечь! –
ложью налиты губы мои и речь?

05.09.03.