1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Олег Горшков


Вступительная подборка


версия для печати
комментарии

* * *

Небесный муравей

Сквер, утром ранним тих, как зал библиотеки.
Читаема печаль, но сокровенна суть
Собранья тополей от осени-Сенеки.
Сковавший сердце миг нельзя перелистнуть.
Небесный муравей на крышу мира лезет –
На краешек листа по жилистой строке.
И мир имеет вкус окисшего железа.
Его легко поднять и раскрошить в руке.
Кому дано постичь за покрывалом куцей
Пылающей, как Рим Нерона, красоты
Иронию творца? – о, как всё сложно, Луций:
Влюбиться в смерть, сгореть и красной охрой стыть,
Пристав к подошве ввысь шагающего бога…
Всё путанее слог стоических письмён,
Но муравей ползет – еще совсем немного,
И он обрящет дом, уткнувшись в небосклон…

Над корзинкой цветков герберы
(Из цикла «Шепоты Мертвого моря»)

...Смолк прибой. Ветер краток, кроток
над тягучей толщей воды –
будто призрак из Кариота
в лоб целует тебя, и ты
где-то в облацех ищешь берег,
упиваясь последним днем,
над корзинкой цветков герберы
жизнь чирикаешь воробьем,
быть торопишься, всё предвидишь –
потому и мгновенье длишь,
вспоминаешь прабабкин идиш
и стишков тарабарский, лишь
не запомнишь, какой ты веры
и каких небес звездочет…
в быстрых сумерках, над герберой,
время замерло…
жизнь течет…

Это в дверях бог…

И кто-то почувствовал – это в дверях бог.
Он выдохнул небо – ах, как запахло зимой
И крымским крепленым! Он хочет застать врасплох
Женщину и младенца – себя, себя самого.
Бог долго звенит ключами от всех замков
И тайн мирозданья - от всяческих мелочей,
Еще от почтового ящика – он таков,
Никогда не находит гвоздика для ключей.
У него в кармане заначка – пригоршня звезд,
Папиросы с туманом, какая-то сумма в рэ,
Нездешняя музыка… Бог, видно, слишком прост –
Безделушки в кармане сползают к дыре, к дыре.
Но когда, отдышавшись и сбросив пальто на пол,
Он всё же решит обнаружить себя здесь, то,
Смутившись, вдруг скажет: вот черт, не туда пришел…
И навсегда растает, забыв пальто…


Московское время – зима

Московское время – зима. И ничей ли,
Ночей ли – заброшенный век…
Волчонком расстроенной виолончели,
Слипателем стынущих век,
Скитается ветер по стогнам столицы,
Вздымая летучую рать
Снежинок, безжалостно жалящих лица,
И силится что-то сыграть –
Какой-то мотивчик колючий, бессвязный,
Громоздкий, как город и речь
Его одиночеств, бессонниц и праздных,
Заверченных в сумрачный смерч,
Таких нескончаемых, чуждых, вокзальных,
Таких заблудившихся толп.
Московское время – зима… Но зима ли?
Московское время – потоп.
И толп топотание в толще потопа…
Упрямый мотивчик в виске
Стучит: поскитаемся, ветру подобно!
Какое там время в Москве?..

Миг осени

Такая лепота… не шелохнуться
И осени самой – едва дыша,
Она лелеет мух в кофейных блюдцах
И шорох моего карандаша.
Просвеченный до сеточек в листве,
Самим собой не узнан, млеет город.
Хлебов своих насущных крохоборы,
Подобные ордынской татарве,
Заполонили голуби бульвар,
И древнюю, как мир, воркуют веру.
Поодаль пошехонский Ренуар
Прибрежные малюет бельведеры,
Сощурив глаз и выверив черты
Ржавеющей в луче закатном лужи.
А заодно, в уме он правит тут же
И форму октября, и красоты
Мерцающую формулу, и флейт
(что жизнь играют в нем) неровный почерк…
И карандаш, застывший между строчек,
Не шелохнется больше, хоть убей...

Зимнее утро

Ты в этот заговор зимы
Как будто посвящен немного.
Ленивый снег и бог – в подмогу,
И непочатый день – взаймы.
Хвостами птицы заметут
Плутавший след… Без остановки,
Смущая улиц немоту
Своим присутствием неловким,
Шагами меряй утро, сквер,
Даль тишины, размах печали,
Вскрой семь нетронутых печатей,
Хранивших с истиной конверт.
И прочитав в себе затем
Всю глубь подтекстов неответа,
Безмолвный разговор затей
Со снегом, богом, веком, ветром,
Который пьет зимой река.
И всё, что полагал ты знаньем,
Вдруг станет прахом от касанья
Тончайшей ветки о рукав.
Благословляя шар земной,
Ты вновь родишься в одночасье -
Он в каждом шорохе связной
И в каждом вдохе соучастник.
Он этой утренней порой
Сам, отрешившись от земного,
Тебе нашептывает слово
Стихотворенья, как пароль…

Птенец

Длись, длись, не дай в себя прийти,
Не дай опомниться, очнуться…
Речь непочатая мне чудится,
Что задыхалась взаперти,
В запрете, в коме немоты,
Вином в пыли подвалов брошенных.
Но, перечеркивая прошлое,
Весь монолог с рефреном: “Ты –
Почти что глух для жизни!”, вдруг,
Как из откупоренной амфоры,
Прольется темною метафорой
Сквозящий, зыбкий первый звук.
И вместе с ним язык иной,
Не разлагаемый на дроби
Ответов или их подобий,
Лукавой скрытых пеленой,
Прольется словом и дождем,
И звонаря усмешкой гулкой,
И рыб пузырящейся музыкой,
И трав предложным падежом
С их шелестением – «о чем?»,
И целованьем пчел с пыльцою,
Усталым, дышащим с ленцою
Больничным садом, и грачом,
Уже свивающим гнездо –
Всем бормотанием живого.
Всё в эту речь вместилось – слово,
Дождь, рыбы, травы, сада вздох,
Гнездо грача, пчела, пыльца,
Звонарь и звонница, и город,
Его укромности, просторы –
Всё от начала до конца.
…И, тишины своей кузнец,
Замру, чтоб слушать с жадным жаром,
Как из гнезда земного шара
Он всё щебечет, мой птенец…

Вольтерьянство маленькой кофейни

Вольтерьянство маленькой кофейни
В тысячах разбросано улик.
Предрассветный час, а ей до фени:
Раздувает докрасна угли,
Потчует мотивчиком опальным
И паленым «Розовым» в разлив.
Мы с тобой здесь без вести пропали
Ядовитой истины вкусив,
Смешанной с отравой заблуждений,
Спутав, как всегда, одно с другим…
Дождь по стеклам. Всё окрест в дожде, и
Сквозь стекло и терпкий горький дым,
Посмотри, как мир размыт и глянцев,
Так размыт, что чудится под джаз
Будто это «малые голландцы»
Выдохнули призрачный пейзаж.
И пока расписывают скрипки
Прошлое и будущее нам
Бормотаньем музык этих зыбких
Живы будем... с горем пополам…

Аста ла виста

Аста ла виста, дон, аста ла виста!
Качнулся сгусток ночи за окном.
Забрезжило. Пора остановиться –
Не зачерпнешь беспамятства с вином.
Из дворницкой, где пряно пахнут мётлы
Арбузной коркой, вьюгой, табаком,
Печальный гранд, чей пьяный глаз намётан,
Ты в осень подопечную, тайком,
Устало выйдешь, выдохнешь, заплачешь.
Подробная предутренняя тишь
Твоей, в лачугах спрятанной, ламанчи
Так высока, что в звуки не вместишь,
Глубинна так, что в голубиной, вербной,
Накуренной укромности двора
Вся топь времен разверзнется, наверно,
За ломкий миг от ночи до утра.
Нет, им не сбережешься от сиротства,
От вставшей комом в горле тишины.
Таков последний взнос за донкихотство,
Которым мы похожи и смешны.
Прощаясь и прощая, шепчут листья,
Сгорающие в сумерках двора:
Аста ла виста, дон, аста ла виста!
И не остановиться. Всё... пора…

Alter ego

Мой бессонный приживала
И ночной чернорабочий,
Мой настройщик клавиш чутких,
Рисовальщик февралей,
Златоуст мой, жгучим жалом
Врачеватель, - в коробочек,
В табакерку, хоть на сутки
Возвращайся, дуралей.
Безымянный, бестелесный,
Ты мой оборотень ловкий –
Одинокий лист на ветке,
На стекло налипший снег,
Ты моё «что было б, если»…
Ты улика и уловка,
Придыханья теплый ветер –
В человеке человек:
Зыбкий, призрачный, прозрачный,
С расхворавшейся свирелью,
Что простуженно играет:
“Всё еще быть может”, но…
На исходе осень, - значит,
Как бы ни поднаторели
Мы в игре безумной, рая
Никому не суждено…

Бабочек порхающие тени
Александру Брятову

Бабочек порхающие тени
кружат землю – кружат легче, чем
порошит пыльцою сновидений
бог Морфей… Нет, жизнь не в толчее
улочек, где каждый третий летчик-
истребитель, прущий на таран,
не в кофейне, где наброски строчек
не ложатся в рифму до утра,
и, прости мне, Господи, не в храме,
где невыносим укор в глазах
лика Твоего, где я вихрами
непокорность чувствую... Назад,
за врата, за дверь кофейни дымной,
с улочек, из города бегу –
нет, не там мой дом странноприимный,
он на нелюдимом берегу
речки, с позабывшимся названьем,
прячущейся в дебрях сонных трав…
Если стану гостем здесь незваным,
Господи, как буду я не прав.
Как смогу прожить хотя бы день и
всё еще дышать и быть собой,
если перестану видеть тени
бабочек, что кружат шар земной…

Механический город

…И не сыщешь в сумерках ночлега.
Всё здесь чуждо – глина, сталь, кирпич,
Хриплые наречья улиц, беглый
Шрифт рекламных строчек, паралич
Ильича, застывшего в постылой
Позе с не сгибаемым перстом,
С голубем, венчающим затылок,
Плешь облюбовавшим, как престол.
Да окрест – бескрайние погосты,
Голые костлявые кусты…
Словно провинившийся подросток,
Прячешь взгляд, стыдясь того, кем ты
Вдруг себя почувствовал, бормочешь:
Жизнь или механика одна?...
Маховик запущен, что есть мочи.
Время – ткач сермяжного рядна.
Пей теперь отраву покачнувшей
Землю под ногами пустоты.
Воют механические души
Ветром на погостах. И кусты,
Стриженные словно по линейке,
Всё тесней к обочинам дорог.
Гуще ночь, и молвить слово не с кем.
Ты непоправимо одинок.
И, наверно, сам уже не знаешь –
Кто ты? И зачем? И жив ли, нет?
Как тебе легко! – идешь и таешь
С каждым шагом. Только по спине
Зябкие мурашки. Только в спину
Тот же ветер. Встань и оглянись –
Маховик замрет и город сгинет…
Хрустнет механическая жизнь…

Парафраз на пастернаковскую тему

Февраль просторен и пространен.
Снег сер, как рыбья чешуя.
И дворник с благостным стараньем,
Неподражаем, вечно пьян –
На слух словарь метели учит
И что-то силится понять.
Февраль. Достать чернил... а лучше
Метлу, лопату и опять
Гонять мальчишек из парадных,
И пить портвейн, и пить февраль –
Чернильный, сладкий, непроглядный,
Метели бормоча словарь.
И чутких сумерек ни капли
Не расплескав, он просидит
Всю ночь…
Достать портвейн и плакать,
Переписать всю жизнь навзрыд…

Стихи о Питере

Здесь пришлый я, здесь вечер жёлт и желчен,
С усталым, воскового цвета ликом.
В слепых дворах, как в раковинах жемчуг,
Как на погостах сонных землянику,
Взрастило время свой туманный город,
В котором не сыскать покоя ветру.
Здесь первый встречный мне без разговора,
В глаза взглянув, протянет сигарету.
И мы закурим, ёжась от прохлады,
Смешав два едких дыма ожиданья,
И зыбкой болью тронет анфилады
Заброшенных дворов, щербатых зданий.
И я пойму, я вспомню, что не вовсе,
Не вовсе чужд был этой, из-под спуда
Сквозящей боли. Сыворотку вёсен,
Ночей животворящие простуды,
По вдоху, по глотку цежу, по капле,
Заслушавшись дождя глухою гаммой.
И, видит Бог, один бы и заплакал…
Конечно же, от дыма… Хоть богами,
Ручаться, знаю – гибельное дело,
Но в этой нервной музыке есть что-то,
Что даже нашим слухом неумелым
Расслышать можно... Чуткое болото
Качнется под мощеным переулком,
Ведя меня по выступившей жиже,
Туда, где всадник, спетый медью гулкой
Взнуздал коня, и я тогда увижу,
Как на Сенатской, погруженной в глянец
Непрочного небесного нефрита,
Кругами бродит хмурый итальянец,
Ворча на грубость камня: - "нон-финито"…
И снова дождь, и музыка, и что-то
В ней чуждое мишурным переменам.
И вновь вода слой свежей позолоты
Смывает напрочь, чтоб дышалось стенам…

Математическое…

Дано: усталость осени – предел.
И ожиданье снега ∞ бесконечность…
И канувшая камешком беспечность –
Концами в воду, кругом по воде.
Еще дано: несбыточная грусть
По легкому творительному слову –
Его щебечет дудка Птицелова,
Его все птицы знают наизусть.
Еще дано: расхристанная даль,
Налепленная пленками пейзажей
На темноту – один и тот же сажень,
Который одолеть смогу едва ль.
Еще… а впрочем, стоит ли считать
Приданое придуманной невесты?..
Придавленный пыльцовым этим весом –
Воспоминанья… блеск их… нищета –
Замрешь, как вор, застигнутый врасплох
С чужой судьбой-индейкою в сочельник…
И всё никак искомого значенья
В себе не подберешь для слова «Бог».
И если б только мог, давным-давно
В его живую суть, в его начало
Проник бы я, во что бы то ни стало,
Да не дано мне, видно, не дано…

Цитаты из Серебряного Века

Ночь была цитатой из Цветаевой -
Помните "зрачок, сосущий свет".
Ночь звучала смутными октавами,
Утопивши клавиши в листве.
С чертовщиной вальс ли пастернаковский
В форточные рамы залетел,
Или поздний ангел плакал, плакался -
Будто святость выплакать хотел.
Ночь казалась медленной флотилией.
Мель и штиль. Вернее, Мандельштам.
Корабли времен почти не плыли и...
Сколько их на мель попало там.
И стелились сумерки покатые
Под уклон - назад, назад, назад.
Мир давно разобран на цитаты
И опять составлен из цитат...

Время чая

У плиты, в уюте тесном
Кот задумчивый скучает,
Всходит медленное тесто,
Поспевает время чая.
Разговор заварен, льется,
Выверяя наши веры:
Твой Сиддхартха – белый лотос.
Мой Егова – прутик вербы.
Со своим сливаясь в братстве,
Ты надышишь сны и сосны.
Я же звуком, поздним Брамсом,
Горьким дымом папиросы
Задохнусь, зайдусь от кашля –
Не врачуются печали
Ни заветным Отче нашим,
Ни густым китайским чаем.
Семиструнный цинь твой молкнет.
Мы прощаемся до ночи…
И в глазах котовьих мокнут
Две луны, беду пророча…

Стать молчаньем…

Однажды Чжуанцзы приснилось, что он - бабочка,
весело порхающая бабочка. Он наслаждался от
души и не сознавал, что он - Чжуанцзы. Но вдруг
проснулся, удивился, что он - Чжуанцзы, и не
мог понять: снилось ли Чжуанцзы, что он - бабочка,
или бабочке снится, что она - Чжуанцзы. Это и
называют превращением вещей, тогда как между
мною, Чжуанцзы, и бабочкой непременно существует различие.

(Даосская притча)


Стать молчаньем… Спросонок пташка
Щедрым щебетом развела
Мглистый воздух. Вино по чашкам
По фарфоровым разливать
Винным чайником, не заботясь
Ни о чем, что взыскует слов –
Подан знак. Вот и желтый лотос
Засветился поверх голов.
Лечь в траву… Стать травой, броженьем
Жадно жаждущих жизни жил
И прожилок, пыльцой, движеньем
Соков, звуков, стрекозьих крыл,
Теплых запахов – прелых, пряных,
Вырастать из земли, дрожать
Каждой нотой нектаром пьяных
Пчел и жужелиц, дорожа
Сном, в котором опять приснится –
В травы молча идут косцы,
И на лунной лучистой спице
Бьется бабочка Чжуанцзы…