1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Олег Горшков


 Олег Горшков
     
     
    Оставить сообщение

    Тексты




    Вступительная подборка
    комментарии


    * * *



    Небесный муравей

    Сквер, утром ранним тих, как зал библиотеки.
    Читаема печаль, но сокровенна суть
    Собранья тополей от осени-Сенеки.
    Сковавший сердце миг нельзя перелистнуть.
    Небесный муравей на крышу мира лезет –
    На краешек листа по жилистой строке.
    И мир имеет вкус окисшего железа.
    Его легко поднять и раскрошить в руке.
    Кому дано постичь за покрывалом куцей
    Пылающей, как Рим Нерона, красоты
    Иронию творца? – о, как всё сложно, Луций:
    Влюбиться в смерть, сгореть и красной охрой стыть,
    Пристав к подошве ввысь шагающего бога…
    Всё путанее слог стоических письмён,
    Но муравей ползет – еще совсем немного,
    И он обрящет дом, уткнувшись в небосклон…

    Над корзинкой цветков герберы
    (Из цикла «Шепоты Мертвого моря»)

    ...Смолк прибой. Ветер краток, кроток
    над тягучей толщей воды –
    будто призрак из Кариота
    в лоб целует тебя, и ты
    где-то в облацех ищешь берег,
    упиваясь последним днем,
    над корзинкой цветков герберы
    жизнь чирикаешь воробьем,
    быть торопишься, всё предвидишь –
    потому и мгновенье длишь,
    вспоминаешь прабабкин идиш
    и стишков тарабарский, лишь
    не запомнишь, какой ты веры
    и каких небес звездочет…
    в быстрых сумерках, над герберой,
    время замерло…
    жизнь течет…

    Это в дверях бог…

    И кто-то почувствовал – это в дверях бог.
    Он выдохнул небо – ах, как запахло зимой
    И крымским крепленым! Он хочет застать врасплох
    Женщину и младенца – себя, себя самого.
    Бог долго звенит ключами от всех замков
    И тайн мирозданья - от всяческих мелочей,
    Еще от почтового ящика – он таков,
    Никогда не находит гвоздика для ключей.
    У него в кармане заначка – пригоршня звезд,
    Папиросы с туманом, какая-то сумма в рэ,
    Нездешняя музыка… Бог, видно, слишком прост –
    Безделушки в кармане сползают к дыре, к дыре.
    Но когда, отдышавшись и сбросив пальто на пол,
    Он всё же решит обнаружить себя здесь, то,
    Смутившись, вдруг скажет: вот черт, не туда пришел…
    И навсегда растает, забыв пальто…


    Московское время – зима

    Московское время – зима. И ничей ли,
    Ночей ли – заброшенный век…
    Волчонком расстроенной виолончели,
    Слипателем стынущих век,
    Скитается ветер по стогнам столицы,
    Вздымая летучую рать
    Снежинок, безжалостно жалящих лица,
    И силится что-то сыграть –
    Какой-то мотивчик колючий, бессвязный,
    Громоздкий, как город и речь
    Его одиночеств, бессонниц и праздных,
    Заверченных в сумрачный смерч,
    Таких нескончаемых, чуждых, вокзальных,
    Таких заблудившихся толп.
    Московское время – зима… Но зима ли?
    Московское время – потоп.
    И толп топотание в толще потопа…
    Упрямый мотивчик в виске
    Стучит: поскитаемся, ветру подобно!
    Какое там время в Москве?..

    Миг осени

    Такая лепота… не шелохнуться
    И осени самой – едва дыша,
    Она лелеет мух в кофейных блюдцах
    И шорох моего карандаша.
    Просвеченный до сеточек в листве,
    Самим собой не узнан, млеет город.
    Хлебов своих насущных крохоборы,
    Подобные ордынской татарве,
    Заполонили голуби бульвар,
    И древнюю, как мир, воркуют веру.
    Поодаль пошехонский Ренуар
    Прибрежные малюет бельведеры,
    Сощурив глаз и выверив черты
    Ржавеющей в луче закатном лужи.
    А заодно, в уме он правит тут же
    И форму октября, и красоты
    Мерцающую формулу, и флейт
    (что жизнь играют в нем) неровный почерк…
    И карандаш, застывший между строчек,
    Не шелохнется больше, хоть убей...

    Зимнее утро

    Ты в этот заговор зимы
    Как будто посвящен немного.
    Ленивый снег и бог – в подмогу,
    И непочатый день – взаймы.
    Хвостами птицы заметут
    Плутавший след… Без остановки,
    Смущая улиц немоту
    Своим присутствием неловким,
    Шагами меряй утро, сквер,
    Даль тишины, размах печали,
    Вскрой семь нетронутых печатей,
    Хранивших с истиной конверт.
    И прочитав в себе затем
    Всю глубь подтекстов неответа,
    Безмолвный разговор затей
    Со снегом, богом, веком, ветром,
    Который пьет зимой река.
    И всё, что полагал ты знаньем,
    Вдруг станет прахом от касанья
    Тончайшей ветки о рукав.
    Благословляя шар земной,
    Ты вновь родишься в одночасье -
    Он в каждом шорохе связной
    И в каждом вдохе соучастник.
    Он этой утренней порой
    Сам, отрешившись от земного,
    Тебе нашептывает слово
    Стихотворенья, как пароль…

    Птенец

    Длись, длись, не дай в себя прийти,
    Не дай опомниться, очнуться…
    Речь непочатая мне чудится,
    Что задыхалась взаперти,
    В запрете, в коме немоты,
    Вином в пыли подвалов брошенных.
    Но, перечеркивая прошлое,
    Весь монолог с рефреном: “Ты –
    Почти что глух для жизни!”, вдруг,
    Как из откупоренной амфоры,
    Прольется темною метафорой
    Сквозящий, зыбкий первый звук.
    И вместе с ним язык иной,
    Не разлагаемый на дроби
    Ответов или их подобий,
    Лукавой скрытых пеленой,
    Прольется словом и дождем,
    И звонаря усмешкой гулкой,
    И рыб пузырящейся музыкой,
    И трав предложным падежом
    С их шелестением – «о чем?»,
    И целованьем пчел с пыльцою,
    Усталым, дышащим с ленцою
    Больничным садом, и грачом,
    Уже свивающим гнездо –
    Всем бормотанием живого.
    Всё в эту речь вместилось – слово,
    Дождь, рыбы, травы, сада вздох,
    Гнездо грача, пчела, пыльца,
    Звонарь и звонница, и город,
    Его укромности, просторы –
    Всё от начала до конца.
    …И, тишины своей кузнец,
    Замру, чтоб слушать с жадным жаром,
    Как из гнезда земного шара
    Он всё щебечет, мой птенец…

    Вольтерьянство маленькой кофейни

    Вольтерьянство маленькой кофейни
    В тысячах разбросано улик.
    Предрассветный час, а ей до фени:
    Раздувает докрасна угли,
    Потчует мотивчиком опальным
    И паленым «Розовым» в разлив.
    Мы с тобой здесь без вести пропали
    Ядовитой истины вкусив,
    Смешанной с отравой заблуждений,
    Спутав, как всегда, одно с другим…
    Дождь по стеклам. Всё окрест в дожде, и
    Сквозь стекло и терпкий горький дым,
    Посмотри, как мир размыт и глянцев,
    Так размыт, что чудится под джаз
    Будто это «малые голландцы»
    Выдохнули призрачный пейзаж.
    И пока расписывают скрипки
    Прошлое и будущее нам
    Бормотаньем музык этих зыбких
    Живы будем... с горем пополам…

    Аста ла виста

    Аста ла виста, дон, аста ла виста!
    Качнулся сгусток ночи за окном.
    Забрезжило. Пора остановиться –
    Не зачерпнешь беспамятства с вином.
    Из дворницкой, где пряно пахнут мётлы
    Арбузной коркой, вьюгой, табаком,
    Печальный гранд, чей пьяный глаз намётан,
    Ты в осень подопечную, тайком,
    Устало выйдешь, выдохнешь, заплачешь.
    Подробная предутренняя тишь
    Твоей, в лачугах спрятанной, ламанчи
    Так высока, что в звуки не вместишь,
    Глубинна так, что в голубиной, вербной,
    Накуренной укромности двора
    Вся топь времен разверзнется, наверно,
    За ломкий миг от ночи до утра.
    Нет, им не сбережешься от сиротства,
    От вставшей комом в горле тишины.
    Таков последний взнос за донкихотство,
    Которым мы похожи и смешны.
    Прощаясь и прощая, шепчут листья,
    Сгорающие в сумерках двора:
    Аста ла виста, дон, аста ла виста!
    И не остановиться. Всё... пора…

    Alter ego

    Мой бессонный приживала
    И ночной чернорабочий,
    Мой настройщик клавиш чутких,
    Рисовальщик февралей,
    Златоуст мой, жгучим жалом
    Врачеватель, - в коробочек,
    В табакерку, хоть на сутки
    Возвращайся, дуралей.
    Безымянный, бестелесный,
    Ты мой оборотень ловкий –
    Одинокий лист на ветке,
    На стекло налипший снег,
    Ты моё «что было б, если»…
    Ты улика и уловка,
    Придыханья теплый ветер –
    В человеке человек:
    Зыбкий, призрачный, прозрачный,
    С расхворавшейся свирелью,
    Что простуженно играет:
    “Всё еще быть может”, но…
    На исходе осень, - значит,
    Как бы ни поднаторели
    Мы в игре безумной, рая
    Никому не суждено…

    Бабочек порхающие тени
    Александру Брятову

    Бабочек порхающие тени
    кружат землю – кружат легче, чем
    порошит пыльцою сновидений
    бог Морфей… Нет, жизнь не в толчее
    улочек, где каждый третий летчик-
    истребитель, прущий на таран,
    не в кофейне, где наброски строчек
    не ложатся в рифму до утра,
    и, прости мне, Господи, не в храме,
    где невыносим укор в глазах
    лика Твоего, где я вихрами
    непокорность чувствую... Назад,
    за врата, за дверь кофейни дымной,
    с улочек, из города бегу –
    нет, не там мой дом странноприимный,
    он на нелюдимом берегу
    речки, с позабывшимся названьем,
    прячущейся в дебрях сонных трав…
    Если стану гостем здесь незваным,
    Господи, как буду я не прав.
    Как смогу прожить хотя бы день и
    всё еще дышать и быть собой,
    если перестану видеть тени
    бабочек, что кружат шар земной…

    Механический город

    …И не сыщешь в сумерках ночлега.
    Всё здесь чуждо – глина, сталь, кирпич,
    Хриплые наречья улиц, беглый
    Шрифт рекламных строчек, паралич
    Ильича, застывшего в постылой
    Позе с не сгибаемым перстом,
    С голубем, венчающим затылок,
    Плешь облюбовавшим, как престол.
    Да окрест – бескрайние погосты,
    Голые костлявые кусты…
    Словно провинившийся подросток,
    Прячешь взгляд, стыдясь того, кем ты
    Вдруг себя почувствовал, бормочешь:
    Жизнь или механика одна?...
    Маховик запущен, что есть мочи.
    Время – ткач сермяжного рядна.
    Пей теперь отраву покачнувшей
    Землю под ногами пустоты.
    Воют механические души
    Ветром на погостах. И кусты,
    Стриженные словно по линейке,
    Всё тесней к обочинам дорог.
    Гуще ночь, и молвить слово не с кем.
    Ты непоправимо одинок.
    И, наверно, сам уже не знаешь –
    Кто ты? И зачем? И жив ли, нет?
    Как тебе легко! – идешь и таешь
    С каждым шагом. Только по спине
    Зябкие мурашки. Только в спину
    Тот же ветер. Встань и оглянись –
    Маховик замрет и город сгинет…
    Хрустнет механическая жизнь…

    Парафраз на пастернаковскую тему

    Февраль просторен и пространен.
    Снег сер, как рыбья чешуя.
    И дворник с благостным стараньем,
    Неподражаем, вечно пьян –
    На слух словарь метели учит
    И что-то силится понять.
    Февраль. Достать чернил... а лучше
    Метлу, лопату и опять
    Гонять мальчишек из парадных,
    И пить портвейн, и пить февраль –
    Чернильный, сладкий, непроглядный,
    Метели бормоча словарь.
    И чутких сумерек ни капли
    Не расплескав, он просидит
    Всю ночь…
    Достать портвейн и плакать,
    Переписать всю жизнь навзрыд…

    Стихи о Питере

    Здесь пришлый я, здесь вечер жёлт и желчен,
    С усталым, воскового цвета ликом.
    В слепых дворах, как в раковинах жемчуг,
    Как на погостах сонных землянику,
    Взрастило время свой туманный город,
    В котором не сыскать покоя ветру.
    Здесь первый встречный мне без разговора,
    В глаза взглянув, протянет сигарету.
    И мы закурим, ёжась от прохлады,
    Смешав два едких дыма ожиданья,
    И зыбкой болью тронет анфилады
    Заброшенных дворов, щербатых зданий.
    И я пойму, я вспомню, что не вовсе,
    Не вовсе чужд был этой, из-под спуда
    Сквозящей боли. Сыворотку вёсен,
    Ночей животворящие простуды,
    По вдоху, по глотку цежу, по капле,
    Заслушавшись дождя глухою гаммой.
    И, видит Бог, один бы и заплакал…
    Конечно же, от дыма… Хоть богами,
    Ручаться, знаю – гибельное дело,
    Но в этой нервной музыке есть что-то,
    Что даже нашим слухом неумелым
    Расслышать можно... Чуткое болото
    Качнется под мощеным переулком,
    Ведя меня по выступившей жиже,
    Туда, где всадник, спетый медью гулкой
    Взнуздал коня, и я тогда увижу,
    Как на Сенатской, погруженной в глянец
    Непрочного небесного нефрита,
    Кругами бродит хмурый итальянец,
    Ворча на грубость камня: - "нон-финито"…
    И снова дождь, и музыка, и что-то
    В ней чуждое мишурным переменам.
    И вновь вода слой свежей позолоты
    Смывает напрочь, чтоб дышалось стенам…

    Математическое…

    Дано: усталость осени – предел.
    И ожиданье снега ∞ бесконечность…
    И канувшая камешком беспечность –
    Концами в воду, кругом по воде.
    Еще дано: несбыточная грусть
    По легкому творительному слову –
    Его щебечет дудка Птицелова,
    Его все птицы знают наизусть.
    Еще дано: расхристанная даль,
    Налепленная пленками пейзажей
    На темноту – один и тот же сажень,
    Который одолеть смогу едва ль.
    Еще… а впрочем, стоит ли считать
    Приданое придуманной невесты?..
    Придавленный пыльцовым этим весом –
    Воспоминанья… блеск их… нищета –
    Замрешь, как вор, застигнутый врасплох
    С чужой судьбой-индейкою в сочельник…
    И всё никак искомого значенья
    В себе не подберешь для слова «Бог».
    И если б только мог, давным-давно
    В его живую суть, в его начало
    Проник бы я, во что бы то ни стало,
    Да не дано мне, видно, не дано…

    Цитаты из Серебряного Века

    Ночь была цитатой из Цветаевой -
    Помните "зрачок, сосущий свет".
    Ночь звучала смутными октавами,
    Утопивши клавиши в листве.
    С чертовщиной вальс ли пастернаковский
    В форточные рамы залетел,
    Или поздний ангел плакал, плакался -
    Будто святость выплакать хотел.
    Ночь казалась медленной флотилией.
    Мель и штиль. Вернее, Мандельштам.
    Корабли времен почти не плыли и...
    Сколько их на мель попало там.
    И стелились сумерки покатые
    Под уклон - назад, назад, назад.
    Мир давно разобран на цитаты
    И опять составлен из цитат...

    Время чая

    У плиты, в уюте тесном
    Кот задумчивый скучает,
    Всходит медленное тесто,
    Поспевает время чая.
    Разговор заварен, льется,
    Выверяя наши веры:
    Твой Сиддхартха – белый лотос.
    Мой Егова – прутик вербы.
    Со своим сливаясь в братстве,
    Ты надышишь сны и сосны.
    Я же звуком, поздним Брамсом,
    Горьким дымом папиросы
    Задохнусь, зайдусь от кашля –
    Не врачуются печали
    Ни заветным Отче нашим,
    Ни густым китайским чаем.
    Семиструнный цинь твой молкнет.
    Мы прощаемся до ночи…
    И в глазах котовьих мокнут
    Две луны, беду пророча…

    Стать молчаньем…

    Однажды Чжуанцзы приснилось, что он - бабочка,
    весело порхающая бабочка. Он наслаждался от
    души и не сознавал, что он - Чжуанцзы. Но вдруг
    проснулся, удивился, что он - Чжуанцзы, и не
    мог понять: снилось ли Чжуанцзы, что он - бабочка,
    или бабочке снится, что она - Чжуанцзы. Это и
    называют превращением вещей, тогда как между
    мною, Чжуанцзы, и бабочкой непременно существует различие.

    (Даосская притча)


    Стать молчаньем… Спросонок пташка
    Щедрым щебетом развела
    Мглистый воздух. Вино по чашкам
    По фарфоровым разливать
    Винным чайником, не заботясь
    Ни о чем, что взыскует слов –
    Подан знак. Вот и желтый лотос
    Засветился поверх голов.
    Лечь в траву… Стать травой, броженьем
    Жадно жаждущих жизни жил
    И прожилок, пыльцой, движеньем
    Соков, звуков, стрекозьих крыл,
    Теплых запахов – прелых, пряных,
    Вырастать из земли, дрожать
    Каждой нотой нектаром пьяных
    Пчел и жужелиц, дорожа
    Сном, в котором опять приснится –
    В травы молча идут косцы,
    И на лунной лучистой спице
    Бьется бабочка Чжуанцзы…