Лого

Игорь Куницын


Вступительная





***
Пароходик белый, белый пароходик,
ходит пароходик по реке пешком,
возит пассажиров, к берегам подходит,
с мачтою на рубке, с голубым флажком.

Если мне приснится, если я услышу
гул его мотора, голоса людей,
я куплю билетик, заберусь повыше,
крикну капитану – отплывай скорей.

Я уже однажды, наяву конечно,
было мне семнадцать (школьный выпускной),
суету оставил, дым пускал, колечки
улетали к небу с палубы ночной.

Из каюты вышел пьяный мой приятель,
быстро сделал дело и ушёл назад,
музыку захлопнул, музыка некстати
выскочила следом, он не виноват.

Музыку захлопнул, тишину оставил,
стало невозможно думать о другом,
кроме как о жизни, кроме как о славе,
кроме как о смерти, больше ни о чём.



***
Во всём виновато дешёвое пойло,
напился и душу открыл нараспах,
больным притворялся, валялся в ногах,
пока не услышал сухое «довольно».
Отстойное пойло, пошло оно нах…


















***
Некалендарная зима –
ноябрь, снег вечерний синий,
на ветках иней, синема
в галантерейном магазине.
Шло незнакомое кино,
герой был пьян всё это время,
он пил коньяк, а за окном
стояла темень.
Потом я понял - он поэт,
он знает истину простую,
что днём, когда повсюду свет,
он проживает жизнь пустую.
Он слышит музыку одну,
она одна его тревожит
в деревьях, в утках на пруду,
в шагах прохожих.













***
На меня глядят туманно
старики в пижамах синих,
я хожу и, неустанно,
разговариваю с ними.
Знаю, их волнует иней,
что с утра блестит на кленах,
то как их пижамы, синий,
то как их тоска, зеленый,
то как их палата, белый,
знаю их волнуют клены,
старики встают несмело,
и глядят в окно влюбленно.









***
Оставьте доктора в покое,
над чаем с долькой пирога
сидит он средь больничных коек,
когда за окнами пурга
деревья гнёт, и заметает
дорожки все, не выйти в ночь,
оставьте доктора, он знает,
как самому себе помочь.
Скрежещут стертыми зубами
кровати мокрые от слёз,
и плавает над головами
больных дымок от папирос,
звучит негромкая музыка,
не спится доктору никак,
и сладко пахнет ежевикой
пирог, и это не пустяк.
Больной, как тень, проходит мимо,
всю ночь горит настольный свет,
оставьте доктора, он в зиму
печальной музыкой согрет.







***
Иркутским воздухом дыша,
я чувствовал, как под карманом
дрожит испуганно душа,
и вырастает в сердце рана.
Когда я ехал на Байкал,
вдоль Ангары, на сопки глядя,
я понимал, что мне пока
ни ты, ни эта даль не рады.
Я сам себе пока не рад,
и вот уже восьмые сутки,
уставший от дороги, над
землей приподнимаю сумки.
Помимо книжек и белья
они наполнены печалью,
в карманах пусто, жизнь моя,
тебе я дальше не начальник.






***
Темнеют дорога и поле,
морщинится водная гладь,
сгоняем чайковского, что ли?
Сгоняем, чего ж не сгонять.

Огонь пожимает плечами
и чахнет в молчаньи густом,
и млеет от крепкого чая
нутро, обливаясь теплом.

Со дна металлической кружки
глядит голубая звезда,
и крошки пшеничной горбушки,
при всплеске, всплывают со дна.

Ты тоже, при розовом свете,
ещё не погасших углей,
заметив подробности эти,
над кружкой склонилась своей.

Мы выпили целое небо
глотками, звезда за звездой,
с чаинками, с крошками хлеба,
с речной кипячёной водой.

























АРХАНГЕЛЬСК

Я приеду в свой город на несколько дней,
где по слухам давно отменили трамваи,
где в морозную почву впиваются сваи,
и дома как грибы вырастают на ней.

Все пугливей, всё тише становится лес,
превращаясь в траву, исчезая совсем.
Я вернусь в этот город лишь только за тем,
чтоб к нему навсегда потерять интерес.

В моей памяти тонут в глубоких снегах
голубые скамейки, столбы и дороги,
пешеходы плывут средь сугробов как боги,
словно небо у них расплескалось в ногах.

Я бреду в темноте мимо жёлтых витрин,
ледяных городков, и уснувших фонтанов,
средь дешёвых кафе, дорогих ресторанов
с разноцветным играющим светом внутри.

Пожилые жилые в округе дома
в синих шапках из дыма, и льда, и тумана.
Что ещё сохранила в глубоких карманах
моя память, наверно, не помнит сама.

Где-то в самых далёких её уголках
затерялись мосты над замёрзшей Двиною,
корабли у причалов на зимнем постое,
и печальное серое небо в глазах

моряков заступивших на сонные вахты.
Только море не спит у чужих берегов,
где на палубах рыболовецких судов
глохнет рыба от русского мата.

До Норвегии словно четыре шага.
- Нынче здесь, завтра там, - говорят мореходы.
И уходят на месяц, на два, на полгода,
а иные уходят туда навсегда.

А иные – не вспомнить не лиц, не имён.
Только так – мы здоровались в школе при встрече,
жали руки, сходились в подъездах под вечер
с горькой примой, с холодным креплёным вином.

Расставались под утро друзья не друзья,
просто знали друг друга и молоды были,
облака над Архангельском белые плыли
слишком низко, по шапкам деревьев скользя.







***
Меня постоянно преследует страх
в метро, на работе, на улице, в снах,
он ходит за всеми, но больше за мной,
он ждёт у стены, когда я за стеной,
он на уши шепчет немногим друзьям –
он вас ненавидит, он холоден к вам,
советует близким и ночью, и днём –
он вас не достоин, забудьте о нём.












***
Уныло день прошёл воскресный,
опять сидел до темноты,
читал роман неинтересный,
переворачивал листы,
где со страницы на страницу
за мною следует герой,
он уезжает за границу,
садится в поезд роковой,
глазами жадными ребёнка,
за отражением лица,
он мир немой, как киноплёнку,
спешит увидеть до конца,
и дом, и двор на фоне леса,
их повторение в реке,
и тянущийся хвост экспресса
за поворотом вдалеке.









***
Продолжительное время
дождь стучит в окно и в темя,
барабанит по стеклу,
ничего и знать не хочет.
Поднимаюсь и во мглу
всматриваюсь среди ночи.

Может форточку открыть,
закурить и всё забыть,
на деревья-привиденья
взгляд, скучая, уронить.

Это грустное кино,
и вино здесь не поможет,
ни вино, ни домино,
всё везде одно и тоже.

Одиночество кругом,
одинокое на страже,
и не шелохнёшься даже,
и не выдохнешь при нём.


***
Не участвовал в разговоре,
за весь вечер полслова сказал,
незамеченным вышел, и вскоре,
у метро, на промозглом просторе
прикурить, у кого бы, искал.

После долго слонялся без дела,
всё же грустно вот так одному…
Обжигая, до фильтра истлела
сигарета, потухла и белым
мотыльком упорхнула во тьму.

И какая-то строчка вертелась,
и казалась уместной вполне,
что-то вроде того, что – хотелось
бы напиться, – и рифма «хоть елось»,
это всё, что запомнилось мне.

Остальное забылось, и кстати,
словом, незачем и вспоминать,
что «Арбатское» пил на Арбате,
до рассвета на автомате,
чтобы времечко скоротать.


© 2003, Литобъединение «Рука Москвы»