Лого

Анна Павловская


Баллада о лирическом герое



БАЛЛАДА О ЛИРИЧЕСКОМ ГЕРОЕ

Я избегала четких рифм
и точных утверждений.
Мозги как пальцы обслюнив
считала голову склонив
мильоны знаков водяных
в купюрах сновидений.
Я пролагала путь собой
и шла вперед по трупам
самой себя, и мой герой
что день пускался на убой
с подъятой гордо головой
сложив в улыбку губы.
Но это было полпути –
чтоб дальше я могла идти.
его я воскрешала,
чтоб снова чувствовал в груди
убийственное жало,
И вот однажды он сказал,
сказал мой бедный Вертер,
три сотни раз я умирал,
три сотни раз я воскресал
и я теперь – бессмертный.



***

И как только на вдохе зависнешь,
и заглохнут внутри клапана –
Атлантида похеренной жизни,
распускаясь всплывает со дна.
Вижу смысл, постигаю идею,
воплощаю движенье светил.
Достоевский с петлею на шее
за мгновение все ощутил.
Но для бездн, где летят метеоры
ни большого ни малого нет.
Боль утихнет и с мягким укором
поутру возвращаешь билет.



***

Как по щучьему, значит, велению
ты из мрака выходишь на свет,
но меня не щадит сновидение,
я же знаю – тебя уже нет.
Долго ль коротко дверь открывается,
ты заходишь, садишься к столу,
каша варится, кот умывается,
амариллис пускает стрелу.
Я здесь – тень, приживалка и пленница,
так, хожу и смотрю не у дел.
Здесь теперь ничего не изменится –
дом был продан, по слухам, сгорел.
Кто-то выбрал для нашего сретенья
дом зеленый в вишневом саду.
Я согласна на горечь всеведенья,
я потом сюда тоже приду.



***

Боже помилуй греховну рабу
скисла как млеко надеюсь на литость
видела ангела певша в трубу
так поздоровался через губу
я не виню его он знаменитость

Далее зре разномастных коней
я говорила им здравствуйте кони
Переглянусь стряхнули слепней
сплюнули вяло как воры в законе
Вот тебе кони я что ли в загоне
в сбруе и с гривой до самых ступней

Фацета сколько подумаешь горе
не поздоровались морды в траву
видимо я тут у них не в фаворе
Двинулась к морю стеклянное море
кинула арфу сижу и реву



***

За забором дурдома поют соловьи,
до далеких небес долетают коленца.
Ни невзгоды, ни неврастения любви
не колеблют так бедные разум и сердце.

Пополневший фефела, вгрызаясь во мрак,
мимикрирует в цвет и фактуру гардины.
Хохот слышит он, гогот, съедающий парк
и тотальный зазор в глухоте инсулина.

И ничто не способно собрать воедино
его разум, разъятый на две половины.



АНСЕЛЬМ (баллада о бедном студенте)

Вдруг вспыхнула липа зеленым огнем
и три золотые аспидинки в нем
болотными сеют очами,
и где ты, Лолита, черпнул окоем,
и нету растаяли сами.

А липа-то, липа – была да и есть,
стоит себе гордая фройлен.
Вдохнул ее запах до капельки весь
и вышел из разума болен.

Стою перед деревом умный дурак
и так с ним пытаюсь и сяк:
«Где змейки, чьи взгляды сплошной малахит?»
Но дерево глупо молчит.

Проходят свидетели мимо и вдоль,
смеются с соседней скамейки,
но что мне прохожие ежели/коль
исчезли прелестные змейки.

О этот серебряный звон вдоль ствола,
о миндалевидные очи,
о свет изумрудный, поющая мгла…
и что же мне делать, короче.

Так запеленал меня сладостный гул,
и позолоченная кожа,
что я до квартиры едва дотянул,
и лег словно мертвый в прихожей.

И вся безупречная бедность моя,
аскеза и дар Гуттенберга,
и Марта, дешевая Марта моя,
она бы меня опровергла.

Собрался, поднялся, сквозь пьяный туман
на кухню повлекся вдоль стенок –
а я их найду и засуну в карман –
всех змей всех цветов и оттенок –
блондинок, брюнеток, шатенок.



БАЛЛАДА О РЕВНОСТИ

Три недели варила ревнивые речи,
три недели как трагик металась меж стен.
Цицерон обнимал мои хрупкие плечи,
драгоценные камни носил Демосфен.
И под яблоней, на живописной площадке,
сигарету до боли в зубах прикуся,
с тактом и расстановкой тебе по порядку
предъявила, что этого делать нельзя.
Камни плакали, жались к подошвам растенья,
цапли клювы захлопнув стояли скорбя,
тигры локти кусали упав на колени
от того как я сильно жалела себя.
Ты один в стороне, оттесненный природой,
ироничный ценитель публичных речей,
наслаждался своей человечьей свободой
и, конечно, бессмертной любовью моей.



***

Андрею Коровину

Я чувствую, я существую, я есть.
О чем ты мне напоминаешь, Овидий?
Кричат за баркасом не чайки, а весь
мой ужас – проснуться и Рим не увидеть.
Похмельным прищуром валы осмотреть -
широк и просторен морской лепрозорий.
Продай мне цыганка хорошую смерть
и каменный домик с террасой на море.
Продай мне сырой коктебельский коньяк,
кристаллы катрана и дынное сало,
и пемзы плевки из горы Карадаг,
и кровоточащие гроздья коралла.
Я стану вдыхать по дорожке луны
серебряный запах, я легкими всеми
заплачу, припав на твои валуны,
в безудержной и безутешной поэме.



ОДА НА 860 МОСКВЫ

Пьянство и стихи, стихи и пьянство.
Господи, да это же впервой
появилось в жизни постоянство,
хоть какой-то навык трудовой.
Наконец-то, думаю, осела,
под рукой трепещет ноутбук.
Да, тебе не снился, Кампанелла,
мой эпилептический досуг.
Вот моя утопия, в которой
протекут бесцельные года.
Здравствуй, город, там за темной шторой,
город Солнца, Пьянства и Труда.



***

Богатство, слава, смерть,
не устрашат поэта.
Неправда ли, майн херц?
Увы, неправда это.

Майн херц, в каком говне
проходят наши годы.
Не диссиденты, не
глашатаи свободы.

Ты видишь, дело – дрянь,
не скажут нам спасибо.
Богема – это пьянь,
как мы с тобой, майн либе.

Встаешь из-за стола,
едва затронув тему,
глядишь, и жизнь прошла.
…Прочесть тебе поэму?



***

Зверею и орфею до безумия,
до головокружения кружусь
по комнате, где высохшая мумия
рассвета сны читает наизусть.

Как нестерпимо это бормотание
и не заткнешь аминем пустоту,
как вывернутое на испод сияние –
молчание шевелится во рту.

Я вызову на бой тебя Иаковом,
как Дон Кихот пущу в тебя копье,
но ты все крутишь лаковыми лапами,
в муку и пыль дробишь зерно мое.

Казалось бы ты исцелен прогулками
и воздух в дозах пьешь, как аспирин,
и жар утих, и где-то переулками
поспела речь каштановых корзин.

Но ты же знаешь, как фальшивят кроны,
как даровой заплесневеет плод,
когда луна очертит, как икона,
бессонницей беременный живот.



ОДА ДНЕВНИКУ

Довольно я моментов накопила,
где вскрыто брюхо счастью и тоске -
мой список кораблей в моей руке,
моя легенда на щите Ахилла.

Не виноградарь топчет вязкий сок
и не пастух по склону гонит стадо,
а только за окном наискосок -
психушка и бетонная ограда,
на коей нарисован красной краской
потекший смайл и надпись «жизнь прекрасна».

Доколе симулировать вотще,
что жизнь равна тому что на щите.
И я пишу: «Неправда ли, Орфей,
легенды всюду нужно их увидеть».
И прочищает горло корифей
и хор готов любить и ненавидеть.


© 2003, Литобъединение «Рука Москвы»