Лого

Наталия Демичева


Арифметика расстояний



Москва

И не поздно, как будто, но
смотровая сейчас пустует...
Город-Женщина: ей дано
привораживать. Золотую

прядь полощет фонарь в реке,
пауками шестью ей соткан
полог: пять у меня в руке,
не хватает одной высотки.

Потянись за моей строкой -
я с собой увезу немало,
заверни мне, Москва, покой
в свое звездное одеяло.

Он меня, вероятно, ждет,
Он давно не ходил в обновах,
мой тоскующий Город - тот,
что не виден с гор Воробьевых.



2. Город

Вот и дождался. Вернулась. Ну, что ж ты? Встречай!
Знаешь, я только сейчас поняла, как скучала.
Стол накрывай, ставь Казанский - кусок калача,
чай наливай, ничего нет чудесней, чем чай
тот, что в Неве остывает с чаинками чаек.

И содержимое туч - как бальзам волосам,
ластится кремом туман к шелушащейся коже.
Только зачем ты опять нарядился в леса?
Ах, простодушный хитрец мой, ведь знаешь и сам:
нет ни любимей среди городов, ни дороже.

Не обижайся, но список придуманных бед
лишь рассмешит меня. Страхи твои беспричинны.
Как же ты жил без меня 270 лет,
если теперь стережешь каждый шаг, каждый след?
Мудрый, ревнивый любовник мой, Город-Мужчина



Из-под скальпеля

Любуясь бабочкой, с восторгом разглядывать узорность крыл,
борьбу с желанием поймать проигрывая, затаиться,
лишить опаски, подпустить поближе (пусть себе резвится),
схватить и, приколов любовно, постфактум вдруг понять - убил.

Друзей заботливо пристроить в свой недостроенный вольер,
борясь с извечным "Не убий", притягивать как можно ближе,
уйти. Издалека смотреть, как брошенные смогут выжить,
как от удара прикрываться от слова "коллекционер".

Их препарировать, спасая, иссечь всю боль, вшивая злость,
забыть рассеянно того, кто перестал быть экспонатом.
Я разве коллекционер? Скорей, патологоанатом.
И с увлечением гадаю, кто ты, мой следующий?.. гость.



Танец

То, что ты считаешь конвульсией,
хватая меня за руку, щупая пульс,
находя его, пятная себя румянцем...
Так вот: я называю это - танцем.
Каждое мгновенье - смена позы,
каждый изгиб - неповторим,
но каждый раз, оправдывая
твои прогнозы,
я попадаю под плеть,
движимый желаньем взлететь.
Я так любим
тобою. Существом скверным,
созданным вовсе не для борьбы
с пылью.
Я готовлю побег. Наверное,
тысячный. С каждым разом
все больше рискуя.
Тайком отращиваю крылья,
мускулы тренирую,
и, надев манжеты свинцовые,
вы-тан-цо-вы-ва-ю...




Раздымье

До разрыва натянута нить...
Сколько легкости! А силы -
под силу опустокамнить каменоломню.
Меня известили, что недавно
мне не хотелось жить.
Врут, наверное, раз я этого не помню.
Шагнув под машины - машин же и держись,
думая, как забавно светофорное
сочетание зеленого с красным.
Между ними - вся оставшаяся жизнь,
которая, как чье-то будущее,
светла и прекрасна.
А зеркало чертовски правдиво:
отраженье - красиво,
за спиной отраженья - жилище,
уже часов пять как уютное.
С чем там принято сравнивать лицо,
со сливой?
Ах нет, с персиком. Вечно я
со съедобным что-то напутаю.
И настоящая трагедия лишь в том,
что в холодильнике - шиш,
ибо, что бы ни говорила
скептически настроенная братия,
если вечером куришь гашиш,
то потом всю ночь хочется жрать. И я
догрызаю завалявшуюся головку репчатого лука,
со смехом переживая разлуку.




Корабельная колыбельная

Спи, милая, спи...
Крылья, окостенев,
превратят тебя в археоптерикса.
Вольно ж мне, шельмецу,
но тебе! Как к лицу тебе гнев,
мешающий с лоцией свериться.

Спи, милая, спи...
Он так мажорно горд:
будь ты хоть бабочкой, хоть птицей
(помнишь трезвучие Чио-Чио-
сан?), - в унисон пучины аккорд
не по правилам разрешится.

Спи, милая, спи...
Это снится - скрежет ногтей по дну,
каменистому дну бывшей морем реки.
И не бойся, милая, этот сон -
не в руку он. Не кричи "Тону!"
Он считан с твоей руки...




Плач Галатеи

Чистоту и мечтательность
полагая оковами,
наизнанку, сознательно
Галатею выковывал.
Не осколками мрамора
награждались старания.
Отчего ж не прихрамывать,
если скульптора ранили?
Но в гортани бунтующей
не прощанье - прощение...
И творец, в пламя дующий,
продолжал обучение,
как садизм - утонченное,
одному ему нужное.
Ты меня, обреченную,
заточил, как оружие.



Двое

Сто раз был прав он, уходивший:
"Я все равно тебе не нужен.
Ну, сжалься, не держи. Не надо".
Да, прав. И думать как о бывшем -
о нем, - привычно. И наружу
не плач - спокойствие. Наградой.

За то, что все-таки - не вместе,
не на двоих пустые ссоры.
Деление на нуль возможно.
Их "вместе" становилось местью
за исполненье приговора.
Итог предугадать не сложно.

Все расстаканено по полкам.
Уже не вспомнить, что там было.
Спокоен живчик на запястье.
Лишь заблудившимся осколком
привычно брошенное "милый..."
шевелится. И рвет на части.




Все тот же май...

Все так же...
Лишь в моем распоряженье
огромная двуспальная кровать.
Все та же траектория движенья
луны, все так же свет мешает спать.
Все так же...
Ничего не изменилось:
все так же просыпаюсь по утрам,
будильника звенящую немилость
приняв, как неизбежность. Тот же гам
из сада под окном, и залетает
ко мне на кухню тот же воробей,
и мы с ним крошки на столе считаем,
пеняя на неряшливость людей.
Все тот же пес приносит грязь на лапах.
В день моего рожденья - тот же май,
цветет сирень, дурманит тот же запах.
Напрасно удивлен. Не забывай -
ведь я жила и ДО тебя, а, значит, -
все так же. И для новой пустоты
нова лишь мысль, что было все иначе,
когда был ты.




Арифметика расстояний

- Слышишь, милый? За окном гроза.
Страшно... БесовскОе наважденье.
Если вот сейчас закрыть глаза,
а потом открыть их: пробужденье -
будет ли?
Увы, это не сон -
проза жизни, сбитая в абзацы.
Знаешь, мной вчера открыт закон:
оказалось - больно оказаться
в десяти минутах от тебя...

И самогипнозом: "Ничего.
Проживу". Невероятно трудно,
зная номер, не набрать его,
заглушить губами зуммер нудный.
Может быть, возможно, чтобы - вспять?..
Убиваю я в чужой квартире
целый день на то, чтобы понять:
в сутках целых сто сорок четыре
десятиминутки до тебя.

Крик истошный "Милый, не забудь!"
рвется в пустоту, но, понемножку,
время увеличивает путь
"от" и "до". За неименьем кошки
на душе моей скребется мышь,
и мешают спать часы, считая
дни... Но ты сейчас, конечно, спишь
и не слышишь, как я умираю
в десяти минутах до тебя...




На стыке "лирик"...

"Город спит (как ни странно - ночью)
над рекой, искривленной, будто
с патологией позвоночник,
и наполненной чем-то мутным".
Я учусь (городской? пейзажной?),
выверяя себя по слову.
Что ж, пейзажная - тоже важно...
Обнимая Большой толковый,
вместо нужных сейчас "излучин",
почему-то ищу "злословье"...
"Город..."
Город меня измучил
неизбежной своей любовью.
Но - стараюсь, в слепой надежде
увести за рукою мысли
от тебя, от того, что прежде
было. Капли дождя повисли
на ресницах моих. Потеки?
Просто тушь. Нет, пожалуй, - ретушь...
Пустозвучьем журчат упреки
в том, что я до сих пор... Нет!
Нет уж!
И, ударив себя по пальцам,
многословье сбивая в свору,
натяну, как канву на пяльцы:
"Город спит..."
Опустевший.
Город.




Вначале было слово

И неправдоподобно и красиво.
Еще не вместе, но уже свободны.
Ноябрь был изнеженно-плаксивым,
декабрь - обесснеженно-холодным...
Терзались одиночеством в квартирах
две разведенных новогодних елки.
Следы соединили их пунктиром.

- Так вместе?
- Да, и к черту кривотолки.

И то, что для других давно не ново,
для нас с тобою - только лишь начало.
Но, как всегда, - вначале было слово.
Настал момент - и слово прозвучало.

- Да бросьте, доктор! Разве это правда?
Скажите лучше - страшная ошибка.
- Ох, девочка... Мы говорим на равных?
Быть может, но, на Вашем месте, шибко
не стал бы я надеяться на это.
И медсестры тяжелым вздохом жалость:
"Так молода..."

Прочь! Прочь из кабинета!
Я жить с тобой хотела, а осталось -
так мало, да и то - на угасанье.
И - ночи одинокие без сна меж
болью кратких встреч по расписанью:
я умерла, а ты еще не знаешь.

И не узнаешь.
Лучшее решенье -
уйти. Швырни мне скатерть на дорогу.
Жива останусь - вымолю прощенье
твое, а нет - что ж, получу у бога.

Полгода. С кем угодно - не с тобою.
Полгода, от надежды отучаясь.

- Прогноз? Ох, золотая, головою
своею я, конечно, не ручаюсь,
но, кажется... Да нет же, это чудо!
И вспоминайте только как о бывшем.

Конечно. Только разве я забуду?
Ты - рядом. Не узнавший. Не простивший.

--------------------------------------------------------------------------------
Любителю соленого чая
Дмитрию Макарову

А сегодняшний наш напиток -
бергамотовый источает
аромат (two tea bags без ниток),
впрочем, выбор всегда случаен.

Ты смешон, как любой влюбленный:
ты цепляешься за приметы,
и твой чай - он всегда соленый,
оттого, что глаза раздеты

до слезинок. Печали - списком.
Посчитаем промилле на спор?
Видишь: утренний был - как Финский,
а вечерний - уже как Каспий.

Невеселая перспектива:
пересолишься - станешь Мертвым...
Не ищи, ни к чему мотивы:
и любовь посылают к черту

так вот, запросто, как помеху.
Скучно? Что ж, вдвоем поскучаем.
Хочешь, сахар заменим смехом?
Две смешинки на чашку чая.




Письмо несуществующей подруге

Дорогая!
Из двух столиц
в качестве полигона
я выбрала ту, что побольше:
с плотностью сто лиц
на десять погонных метров.
Нет, выбор случаен - боль же
лишена пространственных характеристик:
видишь ли, все равно
над каким городом висит луна
и где окно, из которого она видна.
Хотя...
Ты права отчасти:
сбежала (нет, ви-но-ва-ты-не-вы -
растрата терпения)
сюда, где, к счастью, нет его и Невы,
мостов разводных и тебя, к сожалению.
Зато есть здесь потешные домики
(они называют это псевдорусским стилем) и
сад, где, каждая с томиком
(не Ахматовой - Марининой),
сидят мамаши с колясками.
На улицах - суета. Лишь она
теперь забавляет. Я нажираюсь дрязгами
и скандалами, которых была лишена.
Вроде бы - оживаю. Даже
обрастаю вещами.
Каждый день не прожит, а нажит.
Пишу. Прощаю.


Да и воздух, когда не на двоих -
гораздо менее душный.
А в общем, в Москве все - как в жизни.
И тоже - люди.
И так же скучно.




Дамское счастье

Так вот она - "любовь всерьез"...
Живу, увязнув в прегрешеньях.
Ты сам довел меня до слез,
и я ж должна просить прощенья?

Казалось, дело на мази,
и шар послушно ляжет в лузу.
Но я сходила в магазин
и накупила новых блузок.

Не зная, как изменчив мир,
и отношения как хрупки,
сидел ты сиднем, мой кумир.
А я меняла туфли, юбки,

помаду, тушь, тональный крем.
Что, что? Опять ты о разлуке?
Шантаж? Ну, что же... Нет проблем -
сменю-ка я, пожалуй, брюки.

Гадюка? Кобра?! Дорогой!
Ну... Пусть ты прав: змеей, быть может,
я и осталась, но - змеей,
которая меняет кожу.

Не ты герой моих стихов.
А ты - увы, сиди в изгоях.
Ведь даже облако духов
вокруг меня теперь другое.




* * *

Диптих (часть III)

Геннадию Нейману

За погруженность в сумеречный мир -
вместилище разыгранных трагедий,
изящных между ними интермедий,
расплатой будет липкое "кумир".
Усталость стала спутницей на годы.
Что жизнь? Театр? Игра? А стоит свеч?
Изломанная в стих родная речь
дарует ли иллюзию свободы

от самого себя? Ты одинок,
и неизменным пользуешься спросом:
оракулу - тебе несут вопросы,
ловя в капканы жертвенных треног.
Сознанье гаснет в струйках фимиама,
преувеличен болевой порог.
Ужель приручен ты, печальный бог,
пытающийся вынырнуть упрямо?

Обман так сладок: только продержись, -
не найденный покой - заменит свет, но
заходишься вдруг хрипотой предсмертной.
Уходит ночь и забирает жизнь.




Галльский Парис

В его доме летом
в горке в виде ханойской пагоды -
неспелая вишня,
такая, что, если ее надкусишь,
брызнет не сок - кислота,
но он и его хладнокровные гости,
никогда спелых ягод не видевшие,
говорили: "Как вкусно".
И лишь одна говорила не так.

Нежность - это когда
касаешься висков любимого,
а все слова - обронены,
а не рассыпаны у ног.
Я держала тебя слишком долго,
и кожа на моих ладонях
утратила рисунок.

Я пошла прямо,
я прошла мимо,
мимо рябины, мимо березы, кипариса мимо.
Накрепко к вязу привязан куст жасмина.



© 2003, Литобъединение «Рука Москвы»