1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Угасающая цивилизация Вячеслав Харченко

О творчестве Геннадия Каневского

Существуют несколько устоявшихся теорий, описывающих периоды культурных подъемов. Почти все они так или иначе предполагают, что культура, искусство, поэзия, наука расцветают, когда общество находится на определенном этапе своего развития.
На ранних стадиях, в период завоевательных походов, власти «железных полководцев» или «аскетичных духоборцев» не до культуры, не до писания «куртуазных текстов». В чести прямые линии и понятные сюжеты, «воинственные пляски» у костра, «варварские» марши и «священные», поучительные истории и сказания.
В период заката, угасания никто и ничто уже не в состоянии заставить людей, все больше думающих о хлебе насущном и зрелищах, заниматься нематериальными делами и решать отвлеченные проблемы. Узкий круг хранителей былой мудрости создает бесчисленные тома комментариев.
Эпоха же создания настоящих шедевров, обогащающих мировую культуру - это, как правило, короткий (по меркам единого исторического процесса) временной промежуток. Боги уже с человеческим лицом, но в них еще присутствует «сакральное дыхание». Общество живет по устоявшимся законам (не без «грешков», конечно) но к «инакости» относится терпимо (не одобряет, но и за нарушение на кострах не сжигает). В такие периоды воины уже барствующие сановники, но еще не трусливые наемники; монахи – друзья и психологи, но не ловкие торговцы индульгенциями или рыцари без страха и упрека, насаждающие веру огнем и мечом.
С некоторыми допущениями такой подход можно применить и к артефактам культуры: религиозным символам, философским системам, памятникам литературы, героям произведений. На этапе, близком к возникновению культурного явления или культурного символа, никто не воспринимает литературную игру с ним; символ еще «очень значим», «очень духовен». Любое, самое безобидное посягательство на него обществом воспринимается в штыки и может стоить лицу, затеявшему столь неоднозначное действие, не только положения, но и жизни. Так, безобидный по нынешним меркам текст «Путешествия из Петербурга в Москву» отправил Радищева в ссылку, а бедолага Сократ из-за травли современников был вынужден принять яд цикуты. Но проходят годы, и люди перебарывают «культурный испуг». Самые лучшие лекарства от страха - смех и переосмысление поступков и деяний. Если в ранние эпохи все оценивается с позиций общественной полезности и целесообразности, то с течением времени преобладают взгляды индивидуалистические. И вот уже олимпийские боги не мудры, а жестоки и коварны, а использование в тексте аббревиатуры НКВД вызывает не приступ ледяного ужаса, но легкую кривую ухмылку. После отмирания институтов ушедшей цивилизации, «консервирования языка» (сравните старославянский и русский, древнегреческий и нынешний греческий) культурные символы прошлых эпох воспринимаются, как застывшие гипсовые слепки. Люди настоящего используют и применяют их только в одном, известном контексте и никак иначе.
Нет, конечно, какие-то вариации возможны. Если, например, сравнить Ярило с огоньком папиросы, а Гильгамеша назвать дворником, то все поймут, что это шутливое дуракаваляние (утвердившееся литературное направление «постмодернизм» этим и занимается). Но если Ярило поименован богом ветра, а Гильгамеш строит ковчег, те, кто знают истинное значение этих понятий, подобные высказывания воспримут как недостоверные и ложные.
Если под этим углом зрения взглянуть на поэзию Геннадия Каневского, то, наряду с безупречным вкусом, блестящей техникой, умением метафорично мыслить и создавать поэтическую ткань, возникает ряд вопросов. Вопросов, как правило, связанных с обоснованностью использования культурных понятий и символов в контексте поэтического произведения и поэтического повествования. Но в начале приведем пример удачного использования литературного приема – стихотворение «У моря шепот Бога»:

У моря шепот Бога
Слышнее, чем в местах
Иных - и Нильса Бора
Охватывает страх...
Он на песок присядет,
А полчаса пройдет –
Он с дикими гусями
Отправится в полет.

Несите Нильса, гуси,
К Великой старой скво,
К морщинистой бабусе –
Праматери всего.
Испачканная сажей,
Всея Земли вдова,
Она ему расскажет
Строенье вещества...


Совпадение имен сказочного героя Нильса, унесенного гусиной стаей, и родоначальника ядерной физики, Нобелевского лауреата Нильса Бора литературно обыгрывается. Ввиду того, что с ядерной физики снят таинственный покров, а человечество не раз посмеялось над «строеньем вещества» (одна знаменитая книга «Физики шутят» чего стоит), то на фоне детской истории, знакомой каждому ребенку, рассказанное автором сюрреалистическое повествование выглядит безусловной удачей. Образ же «Праматери всего», «морщинистой бабуси» - трогателен и притягателен. Шутливый тон, близость культурных артефактов, не ставших еще «гипсовыми слепками», поэтический строй, «оканье» прощают автору многое. Читатель не успевает задать себе вопрос, какое отношение Праматерь имеет к родоначальнику ядерной физики. Используемое же существительное «скво» однозначно относит ее к древнеиндейскому эпосу, а не к библейской ветхозаветной Еве или Елене из сочинений Псевдо-Климентина.
Теперь посмотрим на другое стихотворение Геннадия Каневского - «Восхождение (реквием)». В этом стихотворении обыгрывается библейский сюжет: «Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией Хориву. И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает. Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает. Господь увидел, что он идет смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я, Господи! (Исх. 3:5)».

Читаем текст стиха:

«То, что внизу им сирены пожарные пели:
“Бог ваш есть куст несгорающий. Вы же – у цели”».

Насколько обосновано сравнение Бога с несгорающим кустом? В реальном сюжете - «Ангел Господень в пламени огня».

Произведение «И вот начинает подтаявший лед» без дополнительных знаний алхимических терминов может показаться темным и непонятным.

«Ты видишь, как лета сияющий слиток
Лелеет помощник в ладонях открытых?
Венчает Великое Дело звезда
Видением Розы и тенью Креста.
И, пот утирая, Рудольф-император,
Один, без охраны, в одежде измятой,
Несёт это лето всё дальше во тьму –
И городу Праге, и миру всему».

Но стоит современному читателю, часто не очень отягощенному дополнительными знаниями, потрудиться и понять, что "Меркурий" - алхимическое обозначение ртути, "Великое дело" - действие по трансмутации металла в золото, сера ассоциируется с зимой, ртуть с весной, а получающийся слиток с летом, как все становится на свои места. И вот уже чешскому Императору Священной римской империи мистику и известному покровителю герметических знаний является призрачное видение розы и креста - символов тайного ордена Христиана Розенкраца.

Но даже к этому выразительному стихотворению можно придраться:

«По малой крупице проявят талант…
(“На двадцать шагов!” – закричит секундант)».

В Российской Империи стандартным расстоянием между дуэлянтами считалось – пятнадцать шагов .

Вот как звучат четыре строки из стихотворения «Из музыки построить стены»:

«Твой друг, твой знак, холодный, точный,
Ни разу не дававший сбой –
Финальный диалог Платона
С самим собой».

В произведении Платона «Диалоги» финальным является диалог Сократа и Алкивиада, хотя если принять, что великое произведение античного классика - нескончаемый монолог, разговор "с самим собой", то, возможно, что использование данного художественного приема здесь уместно.

Как поражают своим звуком, как легко запоминаются читателем вдохновенные строки стиха «Лето забытое»:

«Яду, Калипсо!...
Зови женихов, Пенелопа...»

Однако, в Одиссее Гомера (пер. Вересаева) Калипсо не дает спутникам Одиссея яду. Яд дает Цирцея, чтобы превратить Одиссея в свинью. После того, как Одиссей испивает вино с ядом, Цирцея просит его занять место в хлеву. С Калипсо же он счастливо прожил семь лет и даже, по греческой мифологии, имел от нее детей.
Безусловно, можно принять, что «яду мне, яду!» мелодраматически - иронический штамп, но все же, все же, все же.
В стихотворении «Мальта» представлен портрет Всероссийского Самодержца Павла I, бывшего, как известно рыцарем Мальтийского Ордена (тут и косица – хвост и треуголка, шпацир, караул).

«И - Мальтийского Ордена рыцарь,
Бедный Йорик с косицей-хвостом,
Ощущает себя - за границей.
На ином океане. На Том.

Зачерпнув треуголкою снег, он
Остужает горение лба,
И - кружИтся, и падает с неба
На шпацир, где играет труба,

На штыки, на развод караула,
На стрелецкие пики (как дед)».

Остается лишь один вопрос, не будет ли более точным употребление существительного "алебарды", вместо "пики" (все-таки на вооружении у стрельцов были именно они) и не стоит ли облегчить задачу читателю, дав прямую ссылку на героя повествования, например в заглавии?
Стихотворение «Мастер Дзен». Если знать, что первым патриархом дзен-буддизма являлся Кашьяпа, то строки

«Придет послушать тайную песнь огня,
Стихи воды, блаженный смех Гаутамы»

вызывают у читателя обоснованные сомнения.

Там, где Геннадию Каневскому удается пройти по лезвию ножа вкуса, не свалившись в безумную пляску не связанных между собой эпических, литературных и прочих персонажей, там рождается легкая и притягательная поэтическая ткань. Если же волшебство не возникает, то, как правило, причиной является либо «слишком вольная» трактовка «культурного сюжета», либо неточное (на вкус критика, конечно) применение метафор. Автор как бы

«Лепечет чудными словами
На незнакомом языке».
«Вариации».

В произведении «Три благословения» поэтом вводится образ Веспера как золотой вечерней звезды Венеры. Но в литературе существует устоявшийся образ Солнца, как золотого. Если же это – литературная игра, то далее золотой облик Веспера никак не обыгрывается.

Геннадий Каневский в своих произведениях ведет постоянный диалог с поэтами ушедших эпох. Цитаты из Данте, Гомера, Тютчева, Блока. Наиболее близкий ему автор - Осип Эмильевич Мандельштам.
Так же, как и великий стихотворец «серебряного века», Геннадий пытается переосмыслить классические библейские сюжеты, сюжеты античной литературы, истории, взятые из текстов религий мира и народных эпосов. Успех приходит к автору тогда, когда ему либо удается улыбнуться, либо гармонично соединить реалии сегодняшнего времени и приметы «дней минувших». В качестве удачного синтеза приведем стихотворение «Утихнет ветер»:

«Утихнет ветер. И тогда
Стемнеет. Как-то резко, сразу.
И станет светлою вода
Речная – видимою глазу;

Расширясь, выйдя из игры,
Займет весь мир легко и точно.
И пастухи зажгут, цепочкой,
Для душ озябнувших – костры.

Закрой глаза. И этот вид
Запомни. Лягу я – подвинься.
В бидоне плещет молоко.

Телега старая скрипит
Ночными берегами Стикса.
И перевоз – недалеко.»

Неспешное описание природы с педантичным перечислением деталей наступающего вечера (утихший ветер, речная вода, пастухи, костры) вдруг прерывается обращением готовящегося ко сну на берегу реки лирического героя к подруге (жене?). Реальность переходит в нереальность после упоминания названия реки - Стикс. Мистика. Загадка. Угасающий день – ожидание смерти. Живая жена под боком – давно исчезнувшая любимая, к встрече с которой готовится рассказчик.
Метафизическая картина, поражающая утонченностью мазка. Совсем по-другому в таком контексте звучат слова «Лягу я – подвинься». Приватность происходящего подчеркивается сонетной формой произведения.
Все в стихотворении подогнано, как детали одного механизма, «словам тесно». Прекрасный пример создания новой ментальности с использованием символов и героев античной литературы, что так удавалось Осипу Мандельштаму. Стихотворение «Станция метро» - еще один пример слияния реалий современного города (Станция метро /"Площадь Ильича), религиозных, христианских атрибутов (Ангел моего / правого плеча, / дьявол моего / левого плеча; красное вино) и заимствований из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» (керосин, примус, масло, Мишка Берлиоз).

Станция метро

Станция метро
"Площадь Ильича".
Кровь не холодна
и не горяча.
Ангел моего
правого плеча,
дьявол моего
левого плеча –
выкатите мне
счет за керосин:
примус починить –
пара ловких рук;
покажите мне
тысячи картин,
унесите вдаль,
на курортный юг...
Маслом заливал
все, что только смог,
сверху - прикрывал
срезанной травой,
только до сих пор
Мишка Берлиоз
ходит и трясет
глупой головой,
и, среди морей
красного вина,
бритвой по вискам
срезанная вдоль,
ходит в небесах
полная луна
и несет мою
головную боль.

В стихотворении, несмотря на кажущийся хаос образов и сравнений, присутствует художественная логика. Все целесообразно, хотя связи между отдельными частями ассоциативные.
Скульптурная группа, оформляющая холл станции «Площадь Ильича» Московского метрополитена, содержит ангелоподобную фигурку мальчика. И вот в тексте появляется настоящий ангел лирического героя, ангел, который по православным канонам располагается за левым плечом. Где ангел, там и дьявол, Воланд, главный герой романа Булгакова. Геннадий Каневский переиначивает знаменитую цитату «Сижу, никого не трогаю, починяю примус», масло, разлитое Аннушкой, превращается в материал для написания полотен (картин) курортного юга, а отрезанная голова Мишки Берлиоза обращается полной луной, что ходит в небесах. Довершает фантасмагорию головная боль. Удаются Геннадию Каневскому и произведения в жанре «внеисторического размышления».
Стихотворение «Сегодня я покину Сиракузы», созданное в собственной, характерной манере, живо напомнило «Письма римскому другу» Иосифа Александровича Бродского. И там, и там - монолог из глубины веков, и там, и там античность перемежается деталями дня сегодняшнего. Время в таком изображении – математическая линейка, по которой без труда любой желающий может двигаться в любом направлении. Человек такого времени – индивидуум культурный, вобравший все тысячелетние достижения цивилизации.

Сегодня я покину Сиракузы.

У городской заставы разотру
В ладонях то, что мне казалось камнем,
На деле ж было – ссохшеюся пылью,
И прочь уйду под колотушку снов,
У города поставленных охраной,
Под шелест нескончаемых бумаг,
Всех этих исходящих и входящих…
Пойми, здесь даже гневное “Тиран!” –
Не кличка, что с презреньем палачу
Бросает после пыток заговорщик
В лицо – а должность. Выборная должность.
Когда весною стаи директив
И писем вылетают из дворца
По всем почтовым ящикам-скворечням,
И каждый час в любой радиоточке
Кукушкою отсчитывает время
Скрипучий канцелярский голосок,
И вышеупомянутый Тиран,
Двенадцать лет работавший в охранке,
Чем заслужил народную любовь,
Всех призывает жить рационально
И гладить своих женщин по часам,
Я вспоминаю детскую считалку
Про ножик из кармана, и ещё
Про воду, утекавшую меж пальцев,
Про то, как я блаженно забывался
Над томиком раскрытым Гесиода,
Про то, какой была моя жена,
Когда мы с нею встретились впервые…
Я стать хочу великою рекой,
Несущей свои медленные воды
Скупого цвета северного неба,
Не в наше, так похожее на рай,
А в дальнее, таинственное море,
Которого и нету, может быть,
А есть одно лишь вечное стремленье
Ногою оттолкнуться от истока –
И литься вдоль пологих берегов,
Касаясь трав прохладными губами.
Да, стать рекой. А если – не судьба,
То пусть меня поднимут на дороге,
Прожаренного солнцем двух Сицилий,
Застывшего, не приходя в сознанье,
С блаженною улыбкой на устах:

Сегодня я покинул Сиракузы…

В этом стихотворении особенно ярко высветилась поэтическая манера Геннадия Каневского, собственный голос. Вдумчивый монолог эстетствующего философа, ироничного, но обладающего смехом добрым, незлобивым. Не холодный рационализм свойственен автору, а теплота и участливость. Он спокойно переживает течение жизни и удары судьбы, все понимая и принимая. Улыбка его блаженна.
Время - странный цензор. Зачастую на его фоне красота блекнет, слова теряют первоначальное значение, а смысл когда-то сказанного теряется. И наоборот, то, что современникам кажется неверным или неточным, обращается в особенности восприятия художника, в его творческое кредо. Закончить настоящую статью хотелось бы цитатой из стихотворения «С каждым годом все ясней» Геннадия Каневского:

«С каждым годом - все ясней
В виршах некий недостаток,
Но хранит меня во сне
Нежный ангел опечаток».

Пусть ангел не покинет автора на его нелегком пути и хранит все лучшее, что характерно поэзии Геннадия Каневского.


 комментарии