1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



ДЕНЬ ВОСЬМОЙ
Николай МЕЙНЕРТ


Нельзя сказать, чтобы поэзия в данный отведенный нам исторический период, на стыке тысячелетий, выглядела столь же привлекательно, как и в начале века XX. Тогда в России властителями дум, кумирами толпы - толпы, претендовавшей на звание интеллигентной и жаждавшей этого звания - становились поэты. Слабые вспышки поэтической лихорадки прес-ловутых 60-х на фоне очередных изломов советской действительности выглядели рецидивом застарелого увлечения, за редким исключением - без особых перспектив на будущее. Еще немного времени (немного - в глобальном масш-табе, но целая жизнь, если говорить о судьбе человека или поколения), год 2000, и от всех бурных цунами русской поэзии остались лишь легкие волны, скорее даже рябь на тихой глади омута.
Тем необычнее и неожиданнее выглядит любое появление стихов сегодняшнего дня на периферии общих потоков модной литературной жизни. Впрочем, неожиданно только в том случае, если им - стихам - отводить привычную роль.
Острые эстетические переживания, поток эмоционального сознания, жгучие образы? Или штрихи к картине мира, онтология и гносеология, переданная созвучиями, несвойственными прозе? "Теогония" Михаила Гофайзена - это что? Намек на необходимость вспомнить Гесиода? И что же необходимо иметь в виду при чтении этих стихов: наследие чеканщиков "золотого" и "серебряного" веков или поэму "О природе вещей " Лукреция Кара? Я бы предпочел второе.
При любой попытке передать словами непередаваемое - философское толкование мира - бедность выразительных форм преодолевалась за счет создания едва ли не своего собственного языка или стиля. Философские рассуждения гигантов античности, схоластические игры богословов (при том что средневековье - период, который Гофайзен не слишком жалует), чопорные трактаты поствозрожденческой эпохи. И, наконец, стиль Прато - творца мифов Ницше, за которым последовали вольные изыски литераторов от философии времен, пугающе близких нам.
Вы оцениваете размах того контекста, куда упорно втискивается этот небольшой сборник?
Но если от интеллигентского самолюбования, от жонглирования именами и понятиями перейти к штилю менее амбициозному, то, говоря простыми словами, все вышесказанное можно попытаться свести к следующему. Михаил - философ. Большой или маленький, значительный или не очень - это уж потом разберутся. По принципу "нет пророка в своем отечестве", не станем и мы торопиться с провозг-лашением "пророческой" миссии.
Однако в данном случае мы имеем дело с определенной системой взглядов, своим пониманием и представлением о мире, которое сформировано под влиянием всего предшествующего опыта, включая сюда занятия медициной, физикой, литературой, эзотерикой и еще Бог знает чем. Наверное, в таких случаях легко нарваться на обвинения в эклектичности. Ну и что? Есть свое видение "природы вещей", и оно требует воплощения именно в такой форме. Ехидный Андрей Битов доказывает, что "когда у вас получается только так и никак иначе, назовите это "методом".
Философская система Михаила Гофайзена для своего изложения подразумевает издание сборника стихов, который вы, дорогие читатели, вольны воспринимать в меру своей "философской" испорченности. А я не собираюсь портить вам удовольствие от самостоятельного блуждания по лабиринтам этой стихотворной онтологии, поэтому ограничусь лишь декларацией постулата о заложенном в стихах философском подтексте. В поисках ключа к нему можно бесконечно перебирать строфы:

"...Начнем сначала - нет, не состоялся,
никто, ничто, не жил, не обрезался,
потом инцест, скорее содомия,
и дней за шесть родилась энтропия,
на день седьмой осознавал Таламус,
что До и После был и будет Хаос... "


Или еще, так, на выбор:

"Наш мир - самоубийства Бога.
Хотя апория убога скорей всего,
поскольку Слово
не уязвимо для голгофы,
но уязвимы его строфы,
и здесь противится уму
то,
что подобны мы Ему... "


И в той картине мира, которая вырисовывается в рассуждениях автора останется мес-то не только для ёрничества по поводу собственного глубокомыслия (самоирония - как оружие современного интеллектуала), но и для погружения в различные нюансы бытия, порой узнаваемые. От извечного сочетания Он и Она (в повседневном противоборстве мужчины и женщины, а не только великом противостоянии Инь и Ян) до поисков Отечества и себя в нем. Выбранный "метод " изначально подразумевает отсутствие догматической цельности и ясности изложения, поэтому для полной "картины жизни" по Гофайзену здесь материала явно недостаточно - поэт предлагает нам, на мой взгляд, скорее "рассуждение на тему" своих представлений о мире, своего рода иллюстрацию к пока еще не написанным другим трактатам. Следовательно, и отнестись к этому сборнику можно без оглядки на предложенную выше "философичность", а гораздо проще - как к эмоциональному всплеску в переполненной до краев поэтической чаше автора.
Книги, вошедших сюда стихов, складываются в общий орнамент: "Времена года", "Теогония", "Рго Раtria", "Эпилог", и все объединено под одной крышей - "День восьмой".
Если я не рискнул взять на себя смелость в этом небольшом предисловии браться за "прочтение" сокровенного смысла стихов и только попытался намекнуть на их философский контекст, то одну из усмотренных линий мне бы хотелось выделить особо. Ту самую, которая заканчивает сборник "Эпилогом", завершающим штрихом, "восьмым днем" - завершающим для нас, но не для вечной череды бесконечного мельтешения сменяющихся лиц, среди которых так непостижимо скоро уже не встретятся ни наши лица, ни лица близких нам людей. Тяга к подведению итогов? И к чему отнести "эпилог"?
К предлагаемой подборке стихов, представляя собой ее логичное завершение? Или эпилог - это о прожитой жизни, об уходящей эпохе?

"...Всем свое время. Время в цене.
Время - со всякой. Время войне.
Время сидеть, размышляя, в сортире с
томиком Рильке до эйфории. Время
часами следит за часами. Время
заканчивается холмами. Время
заканчивается холмами, как ни
выпендривайся, над нами "


Не кажется ли вам, что следом за философией и лирикой в сборник контрабандой прокрадывается страх? Страх перед неизбежностью, перед забвением, перед ненужностью. А главное - перед всемогуществом Времени.

"...Время -
это заведомо проигранное
сражение со смертью,
где ты успеваешь заметить,
как начали стареть твои дети,
как в словах
"а потом мы умрем"
постепенно истаивает
слово "потом"... "


Так и хочется уцепиться за уходящее, сохранить его, увековечить. Увековечить, если не в себе, ибо мы, увы, лишены бессмертия, к которому, как известно из греческой мифологии, еще должна прикладываться вечная молодость, то хотя бы в "непреходящих" ценностях собственного иконостаса. Мне кажется, "невыносимая бренность бытия" в прошлом ощущалась не столь остро, как в XX веке. Страх перед смертью - да, он временами накладывал отпечаток на целые эпохи, с благочестивым ужасом глядевшие на "пляску смерти". Не далее как в прошлом веке Серен Кьеркегор со своими последователями в панике метался в паутине непреодолимого ужаса. Но сейчас уже не только страх, а нечто иное, ему сопутствующее, стало знамением времени. Это иное - стремление "сохранить" ускользающее время ("Обретенное время" по Прусту), безнадежная страсть современной творческой элиты. Не "памятник себе создать нерукотворный", а сберечь саму обстановку, удержать дорогие и любимые безделушки, до которых - и мы это теперь хорошо знаем - никому вскоре не будет дела. Щемящая тоска по навсегда исчезнувшим полутонам не давала покоя Набокову, заставляя бесконечно переписывать "монумент" своему счастью -"Другие берега". Станислав Лем строит роман "Высокий замок" на зыбком песке ускользнувшего прошлого. И так далее...

"...в конце зимы как ждут весну,
в надежде жить
за поворотом
единой каплею блеснув
во множестве водоворота "


Я бы назвал и этот небольшой сборник утверждением жизни, вкладом в общее благородное дело "сохранения нас", чем пока еще не озаботились, как всегда беспечные поначалу, следу-ющие поколения.
"Нас" - со всеми нашими страстишками и заботами, радостями и открытиями, постижением мира и ошибками на этом пути - в каждом конкретном индивидуальном случае появления на свет человека в середине XX века.

"...Этой жизни - как кот наплакал!
Снег навылет.
Снег на излет.
"Что там в Дельфах?" -
шепни оракул.
Снег идет.
Снег идет.
Снег идет "


Русские символисты начала века считали, что подводить итоги такому сложному художественному творению, каковым является личная жизнь, можно лишь после финальной точки, когда произведение будет полностью закончено, завершено. Поэтому пока, несмотря на тягость ускользающего времени, оглядка на прошлое у Михаила Гофайзена - это немного кокетство. Это лишь осознание неизбежности некоего завершающего "эпилога" в принципе, недоступное пониманию поколения, лишенного обременительного "жизненного опыта" (гнусная, между прочим, штука, но мы обречены стать его добычей). А дальше - видно будет, причем смотреть придется, уже миновав очередной промежуточный этап, итог которому автор для себя подводит сборником стихов. Ведь "День восьмой" - это тот момент, когда творение уже безоглядно завершено. Но одновременно подразумевается, что впереди еще, по крайней мере, теоретически, грядут день девятый, десятый....И все последующие.


 комментарии